Ехал он в Москву в благодушном настроении. Не заезжая к родным и знакомым, сразу поехал в своё имение.
Появившись в Ясной Поляне, тут же собрал сход, заговорил с крестьянами о том, что самолично решил отпустить их на волю. Чтобы им было понятней, он разъяснял выдержки из своего проекта. Но чем он вдохновеннее говорил об освобождении, тем больше наталкивался на непонимание со стороны крестьян, которые с недоверием смотрели на него: ни одного приветливого взгляда, ни улыбки, ни одобрения. «Почему?» – недоумевая, подумал он. Хотел продолжить, но вдруг, поперхнувшись, закашлялся.
– Ваше сиятельство, мы от вас не хотим подачки, амператор скоро освободит нас с землёй! – от имени всех присутствующих уверенно произнёс староста.
– Кто вам это сказал? – в запальчивости воскликнул Толстой.
– Земля слухами полнится! Амператор издаст указ о нашем освобождении, – с твёрдой убеждённостью снова повторил староста. – А вам, вашсиятельство, веры нет! Вы нас хотите ещё больше закабалить!
Толстой был в ужасе от услышанного. Возвратившись в гостиную, он плюхнулся в кресло. Тётенька Татьяна, с волнением взглянув на него, спросила:
– Ты часом, Леон, не простыл в дороге? На тебе лица нет. – И, подойдя к нему, положила руку на лоб.
– Нет, дорогая Туанетт, я не болен. Они доиграются до пожара, – с некой злобой произнёс Толстой.
– Какого пожара? – с недоумением решила уточнить она.
– Понимаете, тётенька, я решил добровольно освободить своих крестьян от крепости.
– А как же мы с тобой жить, Леон, будем, если они покинут нас?
– А они не поверили мне, говоря, что их скоро сам император освободит! Вот я и говорю, что крестьян уже давно надо освободить, но, мягко говоря, помещики не испытывают большого желания этим заниматься.
– Я разделяю их тревоги.
Поняв, что его любимая тётенька Татьяна ничего не понимает в этом вопросе, Лев больше ничего ей не сказал, отправился на конюшню и, оседлав каурого, поскакал в Пирогово, к брату Сергею. По дороге он успокоился, и ему стало неудобно за своё ребячество. «Прежде чем выступать, – подумал он, – надо было поговорить со старостой Василием Ермиловичем Зябревым, а я, по своей самоуверенности, не зная брода, сунулся в воду». Конь, почувствовав, что хозяин успокоился, перешёл на спокойный ход.
В доме брата все окна были открыты, и Лев понял, что у него гости. Он услышал перебор гитарных струн. Мелодия взметнулась нежным глиссандо и зазвучала так успокоительно, что Лев, не слезая с коня, замер в очаровании, ощущая мелодию всем своим существом. Вдруг сильный мужской молодой голос влился в эту песню, и Лев в необычайном порыве обнял коня за шею, а тот, видимо, понял переживания седока, стоял как вкопанный. Невольные слёзы полились из глаз графа. Песня закончилась. Лев не шевелился. Он решил не нарушать царивший в доме брата праздник и, повернув коня, уехал.
Чувствуя недомогание, Ёргольская решила с утра не появляться в гостиной. «Распоряжения по дому я вчера сделала, – подумала она, – да и Прасковья Исаевна за всем проследит не хуже меня». Услышав стук в дверь, она отозвалась, и камердинер доложил, что к графу прибыл господин Боткин.
– Спасибо, голубчик, я через несколько минут выйду. – Она быстро оделась и, на ходу поправляя причёску, появилась в гостиной.
– Здравствуйте, Василий Петрович.
– Рад приветствовать вас, любезная Татьяна Александровна. Скажите, наш проказник в имении или в отъезде?
– Конечно, здесь. С утра и до вечера пропадает в своей любимой школе. Даже флигель переделал для занятий с крестьянскими детьми. Две комнаты отданы под классы, одна оборудована как кабинет и две комнаты – учителям. Если у вас, Василий Петрович, есть большое желание увидеть Леона, то можете подойти к крыльцу флигеля и позвонить в колокольчик, который висит под навесом.
– Так он и сам учит ребят?
– Да, он большую часть времени проводит с детьми и даже нередко поздно вечером провожает ребят к дому.
– Меня, Татьяна Александровна, это совершенно не удивляет. Его внутренняя работа похожа на иксионовскую.
Ёргольская удивлённо взглянула на гостя, и Боткин, поняв её взгляд, разъяснил:
– Иксион – по греческой мифологии, царь дикого племени лапифов, который влюбился в жену Зевса Геру, за что был грозным богом в преисподней прикован цепями к огненному колесу, вечно вертящемуся с неимоверной быстротой.
– Вы правильно заметили, голубчик. А самое главное – что он сам себя приковывает к тому или иному колесу и вертится, как самая непоседливая белка.
– Понимаете, Татьяна Александровна, хорошо, что он вертится. Я верю в Лёвин талант, и надо быть к его поступкам и выходкам терпимыми.
– Видимо, так ему на роду написано, я его люблю и стараюсь не только осуждать его, но даже перечить ему.
– Я появился у вас, чтобы решить один вопрос. Вы знаете, что он написал прекрасный рассказ «Семейное счастье» и по моей рекомендации отдал его в «Отечественные записки», редактору Каткову. Первую часть он опубликовал, а вторую Лев запретил печатать, так как она ему разонравилась. Катков с этим согласиться не хочет и думает её поместить в следующем нумере.