– Мне она тоже очень понравилась, – заметила Ёргольская.
– А Лев твердит, что он похоронен как писатель!
– Я верю, что эта блажь со временем пройдёт!
– Я в этом ни минуты не сомневаюсь. Просто материал в типографии уже набран.
– А вы, Василий Петрович, скажите, что сделать уже ничего нельзя.
– Видимо, вы правы!
В гостиную буквально влетел Лёва со словами:
– Как я рад видеть вас, Василий Петрович, у себя! – И тут же, подскочив к роялю, наигрывая известный романс, пропел:
Ты не представляешь, дорогой друг, как мне сейчас хорошо, – резко поднявшись со стула и вплотную приблизившись к Боткину, с довольной улыбкой произнёс Толстой. – Как наши уважаемые литераторы не хотят меня понять, что сейчас надо не глупые повести писать, а надо образовывать Марфуток и Тарасок? Именно среди них пропадает много талантов. На днях, находясь в дурном расположении духа, напустился на ученика Андрея. Я спрашиваю: «Почему твой отец не вышел на подённую работу?» А он мне в ответ говорит, что тятька испугался, что я у него деньги за его учёбу потребую, и тут же заплакал. Поверишь, Василий Петрович, мне стало так стыдно, и я ему ещё раз объяснил, что денег за обучение не беру и брать не собираюсь! А сколько в них любознательности и тяги к знаниям! Ты не представляешь, как утром они вприпрыжку бегут в школу и очень переживают, когда родители оставляют их дома для выполнения той или иной работы и им приходится пропускать занятия.
Боткин внимательно смотрел и слушал приятеля. Его поразили глаза Толстого, в которых как будто пылал огонь, и такая непоколебимая вера звучала в его словах, что он понял: это не сиюминутная прихоть графа, а именно то, что, видимо, настал тот час, когда нужно не говорильней об образовании заниматься, а открывать школы и учить крестьянских детей. А это не каждому по силам.
И тут же, не дав ничего сказать Боткину, Лев с улыбкой произнёс:
– Катков неистовствует?
– А как ты думаешь?
– Чёрт с ним, пусть печатает вторую часть! День-то пробудешь у меня?
– Завтра утром уеду.
– Вот и прекрасно! Если пожелаешь, я проведу и покажу тебе свою школу. – Заметив несколько испуганный взгляд Боткина, граф добавил: – Если пожелаешь, а сейчас пошли в столовую. – Тут же снова заговорил о школе, о тех успехах и знаниях, которые с радостью получают его ученики. – И это так радостно видеть, Василий Петрович, как дети тянутся к знаниям. Как только прозвонит утренний колокольчик, ты наблюдаешь, как ребята – один или двое, а иногда и больше – спешат в школу. Я с каждым днём замечаю, как в них вырабатывается самостоятельность и очерчиваются характеры. С собой они в школу ничего не несут.
– Как это? – с удивлением воскликнул Боткин. – А тетради или учебники?
– Никакого урока, ничего сделанного вчера они не обязаны помнить нынче.
– Мне кажется, дорогой мой Лёва, вы тут неправы! Как раз дома надо закрепить полученные знания, а так: в одно ухо влетело, в другое – вылетело.
– Во-первых, тетради и книги для них – дорогое удовольствие, да и у многих нет возможности дома заниматься, а во-вторых, новый день у них начинается с повторения пройденного материала.
– Не могу согласиться с такой постановкой вопроса. Может быть, эта метода хороша у самых маленьких, но в старших классах надо обязательно заниматься дома. Неслучайно говорят: повторенье – мать ученья!
– Правильно, они и повторяют вместе со мною.
– Спорить с тобой не хочу, так как каждый педагог имеет право на эксперимент, другое дело – приживётся он в школе или нет, покажет время!
– Скажу тебе, Василий Петрович, даже больше. Вопрос народного образования меня настолько захватил, что я думаю поехать за границу и посмотреть, как этот вопрос решается на Западе.
Лев получил письмо от брата Сергея о разрыве сестры Маши с мужем, которая вследствие его развратного поведения уехала в Пирогово.
Лев был обескуражен конфликтом сестры Маши с мужем Валерьяном. «Зачем она это сделала? – с горечью думал он. – Теперь она, как оторвавшийся листок от ветки, потеряет ориентиры и будет летать и кружить, толком не понимая, где преклонить голову. Дети тоже ничего не понимают и удивляются, почему маман внезапно уехала от папеньки. Как жаль, что я этого не знал, я бы постарался её уговорить не покидать мужниного дома. Тётенька тоже хороша: знала и мне ни словом не обмолвилась».