Через два дня они уже были в Петербурге. Вечером отбыли на пароходе за границу в Штеттин и тут же переехали в Берлин. Толстой посетил вместе с Машей знаменитого доктора Траубе, который у сестры ничего серьёзного ни в сердце, ни в лёгких не обнаружил и предложил попить сельтерской воды. У самого Льва вдруг сильно разболелись зубы. Он отправил сестру с детьми к старшему брату Николаю в Соден, а сам остался в Берлине. Как только зубная боль прекратилась, Лев поехал в немецкий город Киссинген в Баварии, где в университете слушал лекцию профессора истории Иоганна-Густава Дройзена и осмотрел музей. А через несколько дней посетил лекцию берлинского профессора-физиолога Дюбуа-Реймона, на которой познакомился с молодым доктором юриспруденции Френкелем, и тот вписал в записную книжку Льва свой адрес и очень просил Толстого его не забывать. Именно Френкель ввёл Льва в берлинский клуб ремесленников, а после лекции Толстой принял участие во вскрытии «Вопросного ящика»[10]. Эта форма народного образования очень понравилась Льву, и он даже один вопрос взял себе на заметку.
На следующий день, осмотрев местные школы, Толстой был очень удручён и записал в дневнике: «Ужасно, молитва за короля, побои, всё наизусть, испуганные, изуродованные дети».
Лев очень обрадовался встрече с тульскими педагогами, хотя и знал, что они не разделяют его педагогических методов обучения, но послушать лекции местных светил со знакомыми учителями и поделиться с ними новыми мыслями было радостно и приятно.
– Вы знаете, Юлия Фёдоровна, – взволнованно проговорил Толстой, – идея свободы воспитания и обучения принадлежит не мне, а французскому мыслителю XVI века Мишелю Монтеню.
– Я хорошо понимаю этих учёных-мыслителей, но в деле воспитания должен быть порядок. Одно дело – крестьянские дети приходят к вам на занятия, когда у них есть свободное время, а другое дело – гимназия, где должен быть чёткий распорядок дня. А так получится полный хаос! – с уверенностью заметила начальница женской гимназии госпожа Ауэрбах.
– Да-да, уважаемая Юлия Фёдоровна, я понял ваши доводы и не оспариваю их. – И Толстой тут же заметил, что немецкие учителя не отрываются от земледелия и имеют своё хозяйство.
– Ну, это и у нас сплошь и рядом, да и у меня тоже своё подворье, – произнёс преподаватель Скопин.
В конце августа Лев получил от брата уведомление, что доктора советуют ему переменить место лечения и посылают на юг Франции, курорт Гиер. И Толстой срочно выезжает к брату.
В курортном городке Соден Николай Николаевич прожил месяц, но здоровье его не улучшалось. Лев с сестрой Машей и детьми приехали к нему и приняли решение переехать на юг Франции, в город Гиер. Теперь Лев неотлучно находится с братом. О чём они только не говорили, вспоминали детство. Николенька с таким увлечением рассказывал о маменьке, о том, что она не поощряла его детскую сентиментальность, внушая, что мужчина ни при каких обстоятельствах не должен плакать и капризничать. Лев с Николенькой вспоминали службу на Кавказе и, конечно, перечитали его замечательное повествование «Охота на Кавказе», которое было опубликовано в журнале «Современник».
Младший брат вдруг вспомнил, как Николенька проникновенно посмотрел на него и, взяв за руку, прошептал:
– Лёва, ты очень упорен и талантлив, школа – это хорошо, но не бросай, пожалуйста, писать, у тебя это чертовски хорошо получается!
– Да и ты, Николенька, чудно описал «Охоту на Кавказе».
– Но это, Лёва, у меня был порыв, а твоей усидчивости и размаха нет! Поэтому продолжай писать, брат!
– Да я, собственно, и не бросаю.
– Вот и умница. И ещё постарайся найти себе добрую жену и продолжи наш род.
– Но у Серёжи уже есть дети!
– Лев, Серёжа – одно, а ты – другое, – без объяснения твёрдо произнёс Николай.
Лев вспомнил об одном небывалом случае, который произошёл с братом на охоте. Николенька, проголодавшись, достал из ягдташа кусок чёрного хлеба и начал есть с большим удовольствием. Его собака остановилась в густых зарослях высокой травы и, что-то почуяв, бросилась в кусты. И тут произошло невероятное: то ли внезапно осветившее солнце ослепило брата, то ли шумный звук взлетевшей птицы невольно заставил Николая инстинктивно выставить правую руку. Тетерев краем левого крыла попал между его трёх пальцев, которые он сразу сжал. Птица затрепетала перед его лицом. Лев закричал: «Держи, ты поймал на лету тетерева!» Подбежавший охотник просто замер. «Чудеса, если бы не увидел невредимого тетерева, ни за что бы не поверил, – произнёс мужик, глядя с любовью на барина. – Поистине всё прах и суета, кроме охоты!»
– Настал вечер, и брат как будто забылся. Я на несколько минут отошёл и слышу: дверь его отворяется. Меня охватила внутренняя дрожь, – рассказывал он брату Сергею, – и я постеснялся войти к нему, но он позвал и с кроткой улыбкой сказал: «Помоги мне, – а после проговорил: – Благодарствуй, мой друг». Я сказал ему, что ежели ему не стаеет лучше, то мы с Машенькой не поедем в Швейцарию.