«Лёва, а ты думаешь, что мне будет лучше?» И сказано это было таким голосом, что он уже предчувствовал свой конец, просто говорить мне об этом не стал. А вечером он умер.
«Что это со мной? – подумал Лев с сарказмом на самого себя. – Я прошёл Кавказ и Севастополь, сам смотрел смерти в глаза – и вдруг страх. Да, но там были посторонние люди, а тут – дорогой человек». И тем не менее какой-то испуг тревожил его. Он решил пройтись, но переживания и усталость последних дней заставили лечь и уснуть.
Проснувшись утром от яркого солнца, Лев подумал: «Как там Николенька?» И, вспомнив, что его уже нет, решил пройти в его комнату и посмотреть на него. И опять какая-то оторопь остановила его. Но, пересилив себя, он вошёл в комнату, подошёл к кровати и приоткрыл дорогое лицо. Его удивлению не было предела. Он думал, что в лице брата будут видны муки ухода. Но нет, он словно уснул с присущей ему радостью. Лев заказал снять маску и сделать фотографию с лица умершего. Пришла сестра Маша, и было решено похоронить брата тут же, в Гиере.
В дневнике он записывает: «Скоро месяц, как Николенька умер. Страшно оторвало меня от жизни это событие». Через несколько дней, как бы в продолжение мысли: «Нерешительность, праздность, тоска, мысль о смерти. Надо выйти из этого. Одно средство – усилие над собой, чтоб работать». Ёргольской он пишет: «Праздная жизнь здесь начинает мне становиться невыносимой, и хочется поскорее объехать те места, которые мне нужно посмотреть для своих школьных занятий». Он уезжает в Италию, где знакомится с известными художниками и изучает красоту античной скульптуры. В Париже приобретает большое количество книг по педагогике. В Лондоне присутствует на лекции писателя Диккенса о воспитании. Встречается с Герценом и Огарёвым, обсуждает с ними вопросы внутреннего положения России и ожидаемой отмены крепостного права.
В апреле 1861 года Лев пишет дорогой тётеньке Ёргольской, что горит желанием вернуться в Россию, но, попав за границу и не зная, когда снова вернётся, желает как можно больше воспользоваться путешествием. «Я везу с собой столько впечатлений и столько знаний, что мне придётся долго работать, чтобы разместить всё это в порядке в моей голове»[11].
«…Однажды вошедший слуга доложил, что граф Николай Николаевич Толстой желает нас видеть. Через полчаса он вполне освоился со всеми и производил впечатление близкого человека, вернувшегося после долговременной отлучки. Завязались многосложные воспоминания кавказцев об этом воинственном и живописном крае. На расспросы наши о Льве Николаевиче граф с видимым наслаждением рассказывал о любимом брате: “Лёвочка, – говорил он, – усердно ищет сближения с сельским бытом и хозяйством, с которым, как и все мы, до сих пор знаком поверхностно. Но уж не знаю, какое тут выйдет сближение: Лёвочка желает всё захватить разом, не упуская ничего, даже гимнастики. И вот у него под окном кабинета устроен бар. Конечно, если отбросить предрассудки, с которыми он так враждует, он прав: гимнастика хозяйству не помешает, но староста смотрит на дело несколько иначе: “Придёшь, – говорит, – к барину за приказанием, а барин, зацепившись одною коленкой за жердь, висит в красной куртке головою вниз и раскачивается; волосы отвисли и мотаются, лицо кровью налилось, не то приказания слушать, не то на него дивиться”. Понравилось Лёвочке, как работник Юфан растопыривает руки при пахоте. И вот Юфан для него – эмблема сельской силы вроде Микулы Селяниновича. Он сам широко расставляет локти, берётся за соху и юфанствует…”
Милейший Николай Николаевич, видимо, привык к нашему близкому соседству, и его жёлтая коляска, запряжённая тройкою серых, нередко останавливалась перед нашим крыльцом.
Не могу пройти молчанием этот экипаж, который никак не могу в воспоминании отделить от прелестной личности его владельца. Хотя мы и называли этот экипаж коляской, но это была, скорее, большая двухместная пролётка без верха, но с дверцами, повешенная на четырёх полукруглых рессорах. Коляска эта явилась на свет в те времена, когда жёлто-лимонный цвет был для экипажей самый модный и когда экипажи делали так прочно, что у одного даже многолетнего поколения не хватало сил их изъездить. Блестящим примером тому могла служить наследственная никольская коляска, у которой все четыре рессоры самым решительным образом подались вправо, так что левые колёса вертелись на виду у седоков, тогда как правые были скрыты надвинувшимся на них кузовом, и кучер сидел на козлах не против коренной, а против правой пристяжной. Раза с два приходилось мне впоследствии проехать с Н. Н. Толстым в этой коляске на почтовых под самую Тулу и обратно, и не было примера утраты малейшего винта или гайки. Я как-то заметил Н. Н., что его коляска – эмблема бессмертия души. С тех пор братья Толстые иначе её не называли…
Проезжая мимо небольшого, очевидно кухонного, окна, я заметил на подоконнике тщательно ошпаренную и ощипанную курицу, судорожно прижимавшую крыльями собственные пупок и печёнку.