– Не беспокойся, – сказал я, – барин дома.
И действительно, слуга графа, махнув конюхам, чтобы они приняли лошадей наших, ввёл нас из сеней направо, в довольно просторную комнату в два света. Кругом вдоль стен тянулись ситцевые турецкие диваны вперемежку со старинными стульями и креслами. Перед диваном, направо от входа, стоял стол, а над диваном торчали оленьи и лосьи рога с развешанными на них восточными черкесскими ружьями. Оружие это не только кидалось в глаза гостей, но и напоминало о себе сидящим на диване и забывшим об их существовании нежданными ударами по затылку. В переднем углу находился громадный образ Спасителя в серебряной ризе.
Из следующей комнаты вышел к нам милый хозяин со своею добродушно-приветливой улыбкой.
– Какой день-то чудесный, – сказал он. – Я только что пришёл из сада и заслушивался щебетанием птичек. Точно шумный разноплемённый карнавал: и не понимают друг друга, а всем весело. Каждому своё. Вот Лёвочка юфанствует, а я с довольствием читаю Рабле.
Ясно было, что Ник. Ник., проживающий то в Москве, то у двух братьев и любимой сестры, то у нас или на охоте, смотрел на никольский флигель не как на постоянное, оседлое жилище, требующее известной поддержки, а как на временную походную квартиру, в которой пользуются чем можно, не жертвуя ничем на благоустройство. О таком временном оживлении уединённого никольского флигеля свидетельствовали даже мухи.
Пока никто не входил в большую комнату, их там почти не было заметно. Но при людском движении громаднейший рой мух, молчаливо сидящих на стенах и оленьих рогах, мало-помалу взлетал и наполнял комнату в невероятных количествах. Про это Лев Николаевич со свойственной ему зоркостью и образностью говорил: “Когда брата нет дома, во флигель не приносят ничего съестного, и мухи, покорные судьбе, безмолвно усаживаются по стенам, но едва он вернётся, как самые энергические начинают понемногу заговаривать с соседками: “Вон он, вон он пришёл, сейчас подойдёт к шкафу и будет водку пить; сейчас принесут хлебца и закуски. Ну да, хорошо, хорошо; подымайтесь друж-ж-жнее”. И комната наполняется мухами. “Ведь этакие мерзкие, – говорит брат, – не успел налить рюмки, а вот уже две ввалились”.
Ироничный тон, постоянно сквозивший в словах Николая Николаевича, невольно вызывал и во мне шуточное расположение, в котором я старался беспрестанно тащить за волосы французские и русские каламбуры. При таких поисках за ними приходилось подготовлять почву условным “если”, даже слабые каламбуры принимались добрейшим Ник. Ником с особенною снисходительностью. Помню, в один из моих позднейших приездов в Никольское он зазвал меня в лес послушать гончих. Хотя я никогда не мог понять, каким образом можно с удовольствием слушать собачий лай, но в обществе Ник. Ника готов был слушать что угодно, даже скрип адских ворот. В лесу мы улеглись навзничь около мшистых корней истяжной осины, и в скором времени положение собственного тела опрокидывало всю предстоящую картину так, что высокие деревья казались чуть ли не собственной нашей бородою, опускающеюся в лазурную глубь небесного океана.
– Вот, – сказал я Толстому, – теперь таких рослых людей, какие были в старину, уже нет.
– Что вы хотите сказать? – спросил Толстой.
– Сущую правду, – отвечал я. – Возможен ли в наше время гораций как лес (Коклес)?
Ник. Ник. рассмеялся.
– Вы должны быть постоянно веселы, – сказал я. – Изо всех кавказцев вы самый наделённый судьбою человек.
– Ну! – заметил иронически Ник. Ник. – Поддержать и доказать этот тезис довольно трудно.
– Нисколько, – отвечал я, – у заурядных счастливцев только оружие под чернью, а у вас целое имение под Чернью.
– Что правда, то правда, – отвечал расхохотавшийся до кашля Ник. Ник.
Картина никольского быта была бы неполной без описания обеда и его сервировки. Около пяти часов слуга накрыл на столе перед диваном на три прибора, положив у каждой тарелки по старинной серебряной ложке с железной вилкою и ножом с деревянными ручками. Когда крышка была снята с суповой чашки, мы при разливании супа тотчас же узнали знакомую нам курицу, разрезанную на части. За супом явилось спасительное в помещичьих хозяйствах блюдо, над которым покойный Пикулин так издевался, – шпинат с яичками и гренками. Затем на блюде появились три небольших цыплёнка и салатник с молодым салатом.
– Что же ты не подал ни горчицы, ни уксусу? – спросил Ник. Ник.
И слуга тотчас же исправил свою небрежность, поставив на стол горчицу в помадной банке и уксус в бутылке от одеколона Мусатова.
Покуда усердный хозяин на отдельной тарелке мешал железным лезвием ножа составленную им подливку для салата, уксус, окисляя железо, успел сильно подчернить соус; но затем, когда теми же ножом и вилкою хозяин стал мешать салат, последний вышел совершенно под чернью»[12].
Опять Лев целыми днями пропадал в школе, где граф Толстой с великим увлечением продолжал заниматься с крестьянскими ребятишками. Татьяна Александровна после завтрака сидела в гостиной со своей знакомой и раскладывала пасьянс.