— Нет, не имею, — произнёс он наконец. Голос звучал спокойно, но внутри раздавался тихий, выжигающий стыд.
Омэ Тар слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри.
— Человек много мнит о себе, Михаил, — произнёс он спокойно. — Он раздувает свою важность. За одних говорит гордыня. За других — страсть. Мы говорим: я выбираю, я контролирую, я знаю. Но это — иллюзия.
Он сделал паузу, позволив словам осесть.
— Нет ничего постыдного в том, что ты не владеешь собой. Никто не владеет собой полностью. Мы все — пересечение волей. Мы подчиняем себе низшее — голод, страх, рефлексы — и сами подчиняемся высшему: идеям, архетипам, любви, памяти. Человек — это не центр власти. Это узел. Связующее звено.
Он посмотрел на Михаила, и голос его стал чуть тише:
— Потому власть, будь то над другими или над собой, — не в контроле. И не в силе. А в согласовании. В том, чтобы услышать и признать, чему ты уже подчинён. И осознанно выбрать, чему подчинишься дальше.
Он замолчал.
— Тот, кто знает, что он ведом, — уже ближе к власти, чем тот, кто мнит себя свободным.
— Тогда… власть — это создавать смыслы, — произнёс он. — Вкладывать их в слова, в образы, в идеи — и внушать другим так, чтобы они начинали им следовать. Не потому что обязаны, а потому что поверили. Потому что это стало их внутренним выбором.
Он помолчал, прежде чем завершить:
— Власть — это когда твоя мысль становится чужим поступком.
Омэ Тар чуть усмехнулся — почти незаметно, едва уловимо. Его голос остался мягким, но в нём появилась суховатая интонация:
— И снова человек мнит себя слишком важным.
Он медленно повернул голову, будто оглядывая застывшее в полумраке пространство храма.
— Может ли человек создать то, чего нет? Любая идея, любое изобретение — лишь продолжение уже существующего. Мы не творцы в подлинном смысле. Мы — связующие звенья. Узлы между тем, что было до нас, и тем, что будет после.
Он на секунду замолчал, и голос его стал почти шёпотом:
— Мы не создаём смыслы. Мы их выбираем. Следуя зову разума, сердца… или просто давлению обстоятельств.
Он вновь посмотрел на Михаила, на этот раз — с лёгкой грустью:
— Не обольщайся. Даже твоя мысль, если она стала чьим-то поступком, была уже в нём — раньше, чем ты её произнёс. Ты просто стал проводником.
— Тогда человек вовсе не властен? — спросил Михаил. — Что же тогда великие вожди, диктаторы, президенты, директора крупных корпораций? Разве они не обладают властью?
Омэ Тар медленно кивнул, будто ожидал этого вопроса.
— Обладают. Но не потому, что они — исключения. А потому что они — концентрации.
Он сделал паузу и продолжил:
— Власть — это не награда за усилия. И не результат личной силы. Это резонанс. В определённый момент в истории накапливается напряжение. Появляется потребность в форме, в образе, в решении. И человек, который способен выразить это напряжение, озвучить его, олицетворить — становится центром притяжения.
Он посмотрел на Михаила пристально:
— Не они выбирают власть. Власть выбирает их. Они — не создатели. Они — фокус. Через них проходит воля времени. Воля массы. Воля истории. А иногда — воля чего-то большего, чем всё это.
Он замолчал.
— И самые опасные из них — те, кто верит, что эта сила принадлежит им.
— Зачем же я здесь? — тихо сказал Михаил. — Не думаю, что происходящее случайно. Ради какого замысла всё это?
Омэ Тар не сразу ответил. Его взгляд стал ещё глубже, как будто он видел не Михаила — а что-то внутри него.
— Не торопись, Михаил, — произнёс он мягко. — Остался всего один вопрос.
Он наклонился вперёд, его голос стал почти интимным:
— Что есть смыслы, архетипы, любовь и идеи, что движут людьми?
Михаил медленно поднял взгляд. В нём появилось напряжённое сосредоточение — будто мысль, давно зреющая в фоне, наконец прорвалась наружу.
— Кажется… я начинаю понимать, — сказал он. — Всё это время мы думали, что создаём что-то своё — смыслы, концепции, идеи. Но ведь они... уже существуют.
Омэ Тар молчал, давая ему говорить.
— Они существуют в поле смыслов. Двигаясь к цели, мы настраиваемся на неё эмоционально — как на радиоволну. И тогда нам открываются целые библиотеки. Потоки образов, решений, вдохновений. Мы называем это «озарением», но, по сути, мы просто входим в резонанс.
Он замолчал, затем добавил:
— Что если все идеи мира так же осязаемы и реальны, как и материя? Что если иллюзия — это сама материя? Или, точнее, то, что мы называем «восприятием материального»?
Омэ Тар чуть кивнул, не перебивая.
Михаил опустил глаза, перебирая внутри себя обрывки лекций, фрагменты разговоров, личных ощущений. Затем произнёс:
— Морфологическое поле. В Институте говорили об этом. Если ДНК, разворачиваясь, строит тело не по самой себе, а по некой внешней матрице — значит, существует замысел. Не метафора, а функциональная, работающая структура. Поле форм.
Он поднял взгляд на Омэ Тара:
— Тогда человек — это идея его бытия. Воплощённая. Так же, как дерево, как птица, как гора. Всё живое и неживое подчиняется полю — смыслу, который лежит в его основе.
И замер на миг, прежде чем завершить: