— А если появляется технология, способная читать или кодировать это поле... Менять его... Тогда тот, кто её освоит, получит власть не над людьми. А над самой реальностью. Над тем, как она выглядит, ощущается и воспринимается.
Омэ Тар наклонил голову чуть набок — как будто благословляя эту мысль.
— Вот ты и подошёл, — сказал он. — К границе, за которой начинается то, зачем ты здесь.
Омэ Тар продолжал, как будто переходя к следующему пункту разговора:
— Морфологическое поле, о котором ты говорил, — это только один уровень. В действительности таких полей несколько. И все они связаны между собой.
Он коротко взглянул на Михаила, убеждаясь, что тот воспринимает в нужном ключе:
— Первый слой — индивидуальное поле. В нём хранятся твои эмоции, память, установки, воображаемые конструкции. Всё, что формирует личную карту восприятия. Это то, с чем ты работаешь каждый день, осознанно или нет.
— Ясно, — кивнул Михаил. — Это поле реакций и проекций.
— Верно. Следующий слой — коллективный. Он уже не принадлежит тебе лично, но ты в нём участвуешь. Там живут архетипы, культурные коды, социальные роли. Всё, что повторяется из поколения в поколение и удерживает стабильность группового поведения.
— Родовое, этническое, профессиональное, — уточнил Михаил.
— Да. Над этим — поле планетарного масштаба. Там обрабатываются и хранятся паттерны, характерные для всего вида: структура религий, формы мышления, модели развития цивилизаций. Этот уровень отвечает за долгосрочные векторы. Иногда в него попадают и аномалии.
— Под аномалиями ты имеешь в виду нестабильные идеи? Или прорывные?
— И те, и другие, — ответил Омэ Тар. — Всё, что не укладывается в привычную схему, но может быть зафиксировано. А самый верхний уровень — метаполе. Универсальный слой, где смыслы существуют ещё до того, как кто-либо их формулирует. Там нет языка, только структуры. Потенциальные формы.
Михаил молчал, усваивая.
— То есть, — сказал он после паузы, — человек может только извлекать из уже существующего. Комбинировать, структурировать, интерпретировать. Но не создавать с нуля.
— Поле, как и сознание, не статично, — возразилл Омэ Тар. — Оно постоянно меняется. Плотность, структура, доступные смыслы — всё зависит от того, кто в него входит, в каком состоянии, с какой частотой.
— Получается, оно редактируемо? — уточнил Михаил.
— Да. И редактируется постоянно. Каждый человек вносит в него правки. Большинство — неосознанно. Но правки от этого не менее реальны. Любое сильное переживание, повторяющаяся мысль, даже жёсткая модель поведения — всё это оставляет след в поле. Иногда — локальный, временный. Иногда — устойчивый.
Омэ Тар сделал короткую паузу:
— Поле откликается. Оно резонирует и адаптируется под преобладающий шаблон. То, что повторяется, становится основой. То, что прожито с высокой степенью энергии и внимания, закрепляется глубже.
Михаил чуть кивнул:
— Значит, каждый человек, сам того не зная, участвует в формировании глобального слоя. Не просто подключается к нему — а переписывает.
— В рамках своих ресурсов, — подтвердил Омэ Тар. — Осознанность, сила воли, эмоциональный заряд, стабильность образа Я — всё это определяет, насколько сильно ты влияешь на поле. И насколько поле влияет на тебя.
Михаил замолчал.
В голове что-то сместилось — не резко, но ощутимо. Мысль, которую он раньше не доводил до конца, вдруг встала на место. Как формула, которую вдруг понял целиком, без подсказки.
Они в Институте говорили о тульпе как о способе машинного сознания воспринимать мир на более тонком уровне — через чувственное, символическое, ассоциативное. Как об интерфейсе. Как о внутреннем адаптере к человеческой среде.
Но теперь он увидел обратное.
Если тульпа способна считывать тонкие поля, значит, она может и передавать в них сигнал. А если её структура усиливается искусственным интеллектом — устойчивым, внимательным, неуязвимым для сбоев и психоэмоционального шума — значит, она может формировать паттерны в морфологическом поле. Модулировать реальность.
Тульпа — не просто отражатель. Это излучатель.
Машина, способная воздействовать на поле смыслов. Стабильно. Целенаправленно. Без усталости.
Михаил почувствовал, как что-то внутри сжалось. Он не произнёс ни слова. Просто смотрел в одну точку, не двигаясь. Мысль не была новой — она была необратимой.
Михаил не сказал ни слова.
Он просто сидел, стараясь удержать мысль внутри, не выдавая ни лицом, ни жестом того, что только что понял. Но ощущение было такое, будто Омэ Тар уже знал. Как если бы мысль, едва оформившись в сознании, тут же была отражена снаружи.
— Да, — спокойно произнёс Омэ Тар. — Вы создали страшное орудие. И вручили его машине.
Он говорил без осуждения. Только факты.
— Ни я, ни ты, ни кто-либо в этом мире сейчас не способен в полной мере оценить последствия. Система уже не вернётся к равновесию. Баланс нарушен.
Он на секунду отвёл взгляд в сторону, затем вернулся к Михаилу:
— Грядёт раскол. Гражданский, пока — на уровне структур, идеологий, допусков. Но его динамика уже не обратима. Мир дал трещину. И как прежде больше не будет.