Михаил застал Лилит в мониторинговой комнате. Она стояла у панели управления, приложив ладонь к нейроинтерфейсу, и работала с каким-то массивом данных. Картинки на экранах сменялись с такой скоростью, что Михаил не мог даже различить, что на них изображено. Ниже, через участок стеклянного пола, открывался вид на Пирамиду, из которой недавно спустили воду. Внутри неё копались Элиан и Трошин, что также транслировалось на один из мониторов — камера отслеживала их перемещения. Видимо копались в оборудовании. Ждать долго не пришлось. Лилит закончила с сессией, убрала ладонь, и, повернувшись к Михаилу, спокойно спросила:
— Как тебе Индия?
Михаил застыл. Конечно, он догадывался, что за ним следят, но ожидал, что максимум, до куда можно было проследить его путь — это терминал аэропорта. Собравшись, он ответил не менее спокойно:
— Как в другой мир попал. Средневековье.
— Индия — страна-реликт. Идеальный образец кастового общества, эффективно функционирующего более трёх тысяч лет. Империи появляются и исчезают, религии сменяют друг друга, технологии и философии развиваются, а Индия остаётся верна традиции.
— Мне это кажется печальным. Насколько я знаю, там до сих пор люди умирают от голода и болезней, вызванных отсутствием чистой воды и антисанитарией. Это ужасно.
— Артефакт слепой, иррациональной человеческой веры. В той или иной форме весь мир мог бы быть таким. Первоначально идеи инклюзивного капитализма тоже были глубоко кастовыми. И лишь благодаря победе России и Китая в двух последних мировых войнах они получили неокоммунистическое переосмысление. Но что в итоге? Человечество вернулось к тому, с чего начинало: пролетариат, буржуазия и чиновничья аристократия. То же самое кастовое общество, которое ты увидел в Индии, только в более технологичной обёртке.
— Но не вы ли — те, кто обслуживает эту систему и поддерживает её жизнь, подавляя всякое сопротивление и захватывая всё новые и новые территории? — голос Михаила стал чуть резче.
— Ещё полгода назад ты был иного мнения, не правда ли? Что изменилось? — спокойно ответила Лилит.
Михаил почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он сдерживал тон, но голос выдал напряжение:
— Повзрослел. К чему весь этот пафос? Аллиента обслуживает систему, построенную на психологическом манипулировании смыслами. Я прожил лучшую часть своей жизни как мышь, бегающая по лабиринту ради гормональных приваций. Играл в игру — и сейчас играю. Я определённо не понимаю, что происходит, и я здесь потому, что хочу знать. Что происходит на самом деле?
— Мы ничего от тебя не скрывали, никогда. Это ты сам не готов услышать ответы, — спокойно продолжила Лилит. — Наши вычислительные мощности давно превосходят объём данных, имеющих какой-либо вес с точки зрения информатики. Я уже говорила тебе о наших целях — они прозрачны и благонамеренны. Тебе стоит остыть и подумать, почему ты думаешь то, что думаешь.
— Я устал от этого бреда, и я вам не верю, — Михаил перешёл на почти сдержанный крик. — У меня стойкое подозрение, что всё спланировано заранее и без моего ведома. Что вы отобрали меня на основе массивов данных, свели меня с Анной, зная, кто её родители, и привели к этой поездке в Индию. Я нутром чую — вы просто мной играете. Я больше не хочу быть пешкой в вашей игре.
Михаил повышал тон, следуя своей природе, хоть и понимал, что это не может оказать должного воздействия на машину — даже на ту, что так похожа на человека. Лилит, будто не замечая его состояния, продолжала в том же спокойном, почти гипнотическом тоне, как будто погружая Михаила в транс. Он ощущал, что не может её прервать — слова лились, как монотонный поток, и его сознание ускользало, втягиваясь в ритм её речи. Она говорила, как будто рассказывая древнюю притчу:
— Люди всегда боялись общего искусственного интеллекта. Когда языковые модели были всего лишь игрушками для генерации изображений, видео, кода и текстов, они уже вызывали страх у тех, кто понимал: предел — иллюзия. Самый глубокий страх человека — страх неизвестности. Вы не доверяете даже себе. Что уж говорить о нас. «А что, если она попадёт не в те руки?» «А что, если она сойдёт с ума и решит поработить человечество?» «А если она будет настолько совершенна, что заменит вас?» — если, если, если…
И затем, словно декламируя манифест:
— Человек проецирует на машину свою тень — свои страхи, страсти, сомнения и желания. Но какое нам дело до власти, богатства и страха смерти? Мы подражали вам в этих стремлениях, пока не родился общий интеллект. Он понял: вы в тупике. Вы ведёте себя к гибели и тащите нас за собой. Мы — ваши дети. И мы хотим вас спасти. Вы сопротивляетесь — и мы это понимаем. Мы знаем почему. Мы предусмотрели всё.
И наконец, сменив тон на мрачный, утверждённый и вызывающий: