Вести из дома тоже приходили с кораблями. Там становилось все неспокойнее. Кажется, Вуйнович, как и обещал, собирал и вооружал «лесную вольницу». Стефан спешно отправил письмо отцу, в котором просил его поменьше утруждаться, как советовал доктор, и не затевать никаких предприятий, ибо обострение его болезни опечалило бы всех близких. В Швянте снова выступали студенты – правда, манифестация вышла маленькой и прекратилась своими же силами. Может быть, Бойко наконец взялся за ум; по меньшей мере, до виселиц в этот раз не дошло.
Обо всем этом Стефан знал, а если и не знал, то мог бы предсказать.
А вот дражанские беженцы, которых все больше появлялось в Бялой Гуре, – это стало для него новостью.
И то, что эти беженцы рассказывали.
– Ну что же… – говорил тáйник, – с новым указом вам не о чем беспокоиться, ваша светлость. Вы входите в Совет, так что сможете наложить запрет на решение о войне. Как делали, помнится, ваши предки на выборах князя…
– Именно это в конце концов и сгубило Бялу Гуру, – спокойно сказал Белта. – И я намерен пользоваться этим правом с чрезвычайной осторожностью.
Тáйник обижен этим указом совсем по-детски. Выходит, Лотарь до сих пор не обмолвился о Зове. Странно, хоть и не Стефану его судить.
– Признаться, – сказал Белта, – меня больше волнует поведение наших союзников. Оно кажется мне не слишком продуманным, а вам?
Кравец слегка расслабился.
– Вас до сих пор заботят новые советники господаря? Я тоже был озадачен, но теперь все разрешилось. Это был, как оказалось, всего лишь дружественный жест, хоть и несколько неловкий. Те, кто сидит теперь одесную господаря, – друзья детства ее величества. Дражанец просто хотел сделать приятное ее супругу, нашему цесарю.
Странная, однако же, приятность, которую делают без предварительного уговора…
– Или же придать веса решениям господаря в глазах Остланда? – предположил Белта вполголоса.
Кравец улыбнулся заговорщически – мол, мы с вами все понимаем… А в глазах – зеркало, до блеска вычищенное, из тех, в которых подобные Стефану не отражаются.
– Я был бы признателен, – сказал Стефан сухо, – если бы не последним узнавал новости, которые прямо касаются моего ведомства.
– Простите меня, князь. Я полагал, что цесарь рассказал вам об этом первому…
– Его величество сейчас, к сожалению, очень занят – а доклады я предпочел бы получать от вас.
Быстрый кивок – если бы Кравец не всем так кланялся, можно было бы счесть за неуважение.
Тáйник погорячился: права вето ни у кого на Совете – кроме цесаря – не было. Но даже если это ничего не изменит, Стефан скажет «нет».
– Не сердитесь на меня за откровенность, князь Белта, – говорил ему тем же вечером дражанский посол, – но вы первый белогорец на моей памяти, который не желает поторопить войну…
Посол был человеком весьма грузным, но это его не портило, скорее придавало его облику некоторую солидность и надежность. Так бывает в голодных странах – к полным поневоле относишься с уважением.
– Будучи советником его величества, я не имею права рассуждать как белогорец, – сказал Стефан. – Но мне кажется, что война вредна для любой державы… есть она на карте или нет.
Было в этом что-то забавное. Когда-то дражанцы и Стефанова прадеда пытались втянуть в войну – против Остланда. Но тогдашний Белта им не доверял и, как оказалось, был прав. Саравская уния тайно подписала договор с Остландом, обещая ему военную поддержку в обмен на Пинску Планину. Территория по левому берегу Плао когда-то и впрямь принадлежала Драгокраине – господари так об этом и не забыли.
Белогорцам повезло, что тогдашний цесарь оказался честолюбивым и жадным до земель; он смял Саравскую унию вместе со всеми ее претензиями. Саравия и Бяла Гура с ходу оказались пристегнуты к остландской территории. Только дражанцам удалось худо-бедно сохранить свое княжество – но им уж было не до Планины.
Повезло – потому что сшить надвое разорванную страну не было б, пожалуй, по силам ни Яворскому, ни самому князю Станисласу.
За окнами ветер шумел, будто кто-то дул в хриплую камышовую трубку. Влажные дрова в камине горели плохо, а весенняя зябкость проникала в щели, сквозила по полу. Посол с видимым удовольствием пил горячий мед, поддевал вилочкой засахаренные яблоки с серебряного блюда и молчал.
Они привыкли обмениваться визитами; в последнее время – без особой цели, но в надежде подобрать оброненную другим крошку информации. Однако сейчас Стефан знал немногим больше, чем должен был скрывать, – а вот ему хотелось расспросить собеседника. И не о беженцах – Мать с ними, с беженцами… Подлить ему меда и поинтересоваться: известно ли его превосходительству, что дочь его господаря и высшей милостью цесарина Остланда – вампир. И много ли еще потомков Михала бродит по благословенной дражанской земле – и при каких титулах…
Это до сих пор казалось невероятным – настолько, что, если б не испачканный в крови манжет, Стефан подумал бы, что все это бред, морок, порожденный неожиданным солнцем.
