Фейерверк был окончен, фрейлины, продрогшие и уставшие смеяться, окружили цесарину. Ахали, наперебой восхищаясь зрелищем, бросали на Стефана игривые взгляды. А он чувствовал себя как в детстве, когда пан Ольховский прерывал на самом интересном месте длинное сказание и отправлял их с братом спать. Приступ любопытства подавить оказалось не проще, чем обычные его приступы.
– Благодарю вас за оказанную честь, – торопливо сказал он. – Я бы хотел, если это возможно, поговорить с вами еще…
– Ну разумеется, – кивнула цесарина прежде, чем раствориться в ночи, подобно еще одной огненной ленте.
Она и отрицать ничего не стала.
В голове у Стефана складывалась теперь странная картина.
Войцеховский, тоскующий по временам князя Михала.
Новые советники у господаря. Друзья детства Донаты – или братья по крови?
И цесарина, втягивающая своего супруга в заведомо гибельный союз.
Но если то, что выходило, – то, о чем он с трудом осмеливался думать, – было хоть в чем-то правдой, тогда Стефан не понимал, почему он до сих пор не впал в цесарскую немилость и не был отправлен на Хутора. Не поскользнулся, в конце концов, на ступенях набережной. Войцеховский, наверное, сказал бы о родстве крови, о том, что своих следует беречь всегда. Но беречь такое соседство слишком опасно…
Может быть, до поры до времени она не принимала его всерьез; может быть, дружба с цесарем охраняет его надежнее, чем Стефан мог надеяться…
Возможно, все, что он успел надумать, – дичь, ерунда. Если бы только поговорить с ней еще раз – и не на глазах у всех, но встретиться во дворце наедине – почти невозможно…
Вечером в театрике Стефан поймал себя на том, что пожирает цесарину глазами, и мысленно наслал на себя все известные проклятья: только этого ему не хватало. Только сплетен о том, с какой тоской князь Белта смотрит на жену своего друга и цесаря.
Однако когда он вернулся домой после пьесы, на подносе в приемном его ждала записка. Как она там оказалась, кто принес – слуга не имел понятия.
Стефан развернул ее, закрывшись в кабинете. Голова гудела; пора бы завязывать со светскими развлечениями…
На атласной надушенной бумаге было выведено безликим старательным почерком:
Такое послание даже сжигать не нужно: написано явно не рукой Донаты, содержимое напоминает любовное письмо нижайшего пошиба. А о том, что Стефан имеет право называть цесарину сестрой… знает, наверное, лишь пан Войцеховский.
Что ж. Скорее всего, в доме с серыми ставнями его будет поджидать засада. Цесарина знает, кто он, значит, и люди в засаде будут непростые, и на свой дар рассчитывать не приходится.
А потом поди узнай, какому ревнивцу не понравился такой непатриотичный выбор жены. Водевиль, ей-же Матушке.
Стефан положил листок в карман и решил назавтра пройтись по городу. Наведаться на Саравскую улицу и полюбоваться на серые ставни. Посылать слугу казалось ненадежным, другое дело – взять его с собой ночью, снарядив пистолями. В конце концов, и белогорец в Остланде имеет право навестить женщину при живом муже – и отбиваться от ревнивца, как сможет…
Разбирая вечно копящиеся в кабинете – и мелочные по сути своей – дела, Стефан не заметил, как отгорел закат. Верно говорил дражанец, если ваш друг ни за что не желает выходить на улицу под красное солнце – глаз да глаз нужен за таким другом. В сизом предвечерье было хорошо. Хмурые улицы дышали весной, шарманщик выдавливал из ящика скрипучую музыку, и рыбная вонь от торговых рядов мешалась с запахом яблоневого цвета. У конной статуи Лотаря Освободителя скакали мальчишки, пытаясь достать до шпоры. Если б сейчас попасть домой – хоть ненадолго, хоть на пару часов… Обступивший его город был будто нелюбимая женщина, надевшая знакомый наряд и так же кружащаяся перед зеркалом – за это сходство с любимой только больше ее ненавидишь.
