Стефан разбудил кучера и велел отправляться домой одному.
– Да как же ж…
– Уже утро. Езжай, я дойду.
Карета тронулась с места неуверенно, кучер явно ожидал, что хозяин передумает и окликнет его. Может быть, и стоило – небо понизу уже становилось розовым. Но вместо того чтоб искать укрытие, Стефан зашагал дальше по узкой улице. Серая ночь прозрачнела, становилась зябкой. Город казался странно домашним, будто Стефан вернулся из долгого путешествия.
Он собирался выйти к морю, но проулок неожиданно вильнул, и Белта только сильней запутался в паутине бедных кварталов. Здесь уже занималась жизнь; угрюмые, с узкими от недосыпа глазами работники двигались на мануфактуры. Они смотрели в землю и лишь изредка с удивлением и враждебностью взглядывали на богато одетого господина.
Храм вывернул из-за угла ему навстречу совершенно неожиданно. Маленькая, крепко сбитая из серого камня церквушка, по низу стен кое-где поросшая мхом. Такую скорее ожидаешь найти в рыбацкой деревушке Эйреанны, чем посреди Цесареграда.
Эйре храм и принадлежал, судя по вырубленному над дверью изображению Матери с лирой в руках. Дома повыше плотно закрывали церковь своими спинами – в Остланде не любят тех, кто молится иным богам, кроме цесаря.
Несмотря на ранний час, храм был открыт. Белта вошел, преклонил колени, осенил себя знаком перед образом Матери. Она тут была не слишком на себя похожа, эйре в тоске по своим древним богам рисовали ее рыжей, в зеленом одеянии, всегда – у подножия холмов. Кто-то из них холмам и деревьям молится до сих пор… Но большинство разочаровалось в старых божествах, поняв, что те не спасут от Державы.
Впрочем, Мать им тоже не слишком помогла.
Скамьи пустовали, служителей нигде видно не было. Стефан присел недалеко от входа, произнес короткую молитву. Вряд ли Мать слышала его, она продолжала перебирать струны лиры.
«Что же ты до сих пор пускаешь меня к Себе?
После сегодняшней ночи, после кровавой полоски на губе цесарины…»
Вдруг показалось, что и у него губы обмазаны; он несколько раз вытер рот, но ощущение не пропало.
«Значит, я обманывал и Тебя, и себя? Я такой же, как они, и предложи она мне кровь еще раз – я не откажусь, не смогу. И выход только один».
Он уже не удивлялся провидению, толкнувшему его на эту улицу. Он пришел в храм спасаться не от восхода, а от того, от чего всякий пытается спрятаться в юбках Матери, – от страха смерти.
Если он скоро умрет… молодой, старые раны не тревожат – и гадать не нужно, что решат в Бялой Гуре. Поднимут скандал, заклеймят остландских отравителей, да и полезут поперед батьки в пекло. Семь лет он жил в долг, долг надо когда-то отдавать… но не сейчас же, когда вокруг одни загадки, а страна на пороге… неизвестно чего.
На самом деле умереть он должен был сегодня ночью. А Доната оставила его в живых, значит, ей или наследнику грозит опасность.
Что ж, бычья кровь так бычья кровь, остается только надеяться, что хватит сил не сбиться с пути и не приохотиться к человечьей.
Через витражи полился свет, заиграл в рыжих волосах Матери.
Стефан опустился на приступку и начал молиться.
Домой он добрался с трудом: солнце давило, заставляя пригибаться к земле, будто был он дряхлым стариком. Слуги, изучившие привычки хозяина, задернули все шторы, погрузив гостиную в приятную безвременную полумглу. Он рухнул на диван, не в силах добраться до спальни, да так и проспал полдня. Ему снился удивительно светлый, хороший сон. Он дома, и Катажина еще жива, и с утра они собираются на службу. Стефан не запомнил почти ничего из того сна, да и до храма доехать они не успели. Но проснулся и долго еще не открывал глаза, пытаясь сохранить картину чистого, омытого дождем летнего утра, веселья поспешных сборов, когда отец шутливо пререкался с Катажиной, а Марека, как водится, искали по всему дому и саду. И запах влажной земли и полевых цветов, и колокольный звон, и предчувствие радости. Когда наконец последние размытые образы пропали, он с трудом сел на кровати и понадеялся, что сон к письму.
Вставать было все труднее. Казалось, несуществующие солнечные лучи жгут его кожу, пекут голову, иссушают будто в пустыне. Разогнувшись, Стефан позвал слугу и велел принести бычей крови.
Ее добыли быстро и принесли к безвкусному и ненужному завтраку. Стефан осушил кружку залпом на глазах у домашних и мгновенно почувствовал себя лучше – как никогда не бывало после эликсира. Кожу уже не стягивало и не жгло, жажда почти пропала, и вдруг прилили силы – будто он оправился от долгой болезни.
Хоть бы в следующий раз сдержаться, не пугать челядь…
Писем на подносе не оказалось, ни из дома, ни из Чезарии, и это тревожило больше прочего.
