— А вы знаете, что в Хиросиме в тот день, — погрустневшим голосом сказал Заболотный, — кроме японцев, гибли и американские военнопленные, которые находились там в лагере, — белые, негры… Однако даже там, на краю жизни, где, казалось, кончается и сам род человеческий, так бессмысленно и кошмарно уничтожая себя, даже там природа человеческая, о которой только что говорила Тамара, проявляла себя с лучшей стороны… Люди, погибая, поддерживали друг друга, это ведь факт. Полуживые, обгоревшие, спасали других, таких же несчастных, оказывали помощь старикам, вытаскивали из кипящей реки детей, обезумевших от боли и ужаса, — и все это, в конце концов, разве не говорит в пользу человека?
— Вот-вот, именно это и имела я в виду, — горячо отозвалась Тамара.
— Человеческая солидарность — это вообще самая большая ценность, какую вынесли из войны, — задумчиво произнес Заболотный и, отвернувшись, устремил свой взгляд в степь.
Трасса — через детство! Через тихие, почти неподвижные рассветные годы этот полет, свист, безудержный поток степной перегруженной трассы…
Не раз и ему со своими однополчанами приходилось в этом степном небе летать, и до сих пор не забыто, как провожают их, внешне вроде бы беззаботных, в полет, провожают друзья-механики, оружейники, мотористы да еще девчата из столовой летного состава… «Не опаздывайте же, ребята, на ужин!» С наигранной веселостью говорилось это, с глубоко затаенной тревогой и верой в летчицкое счастье, потому что девчата, напутствуя вас, кажется, и впрямь верили, что своим словом завораживают от беды, отводят от улетающих самое страшное, — безусловно, они верили в магическую силу своих пожеланий… Однако часто выходило так, что магия напутственных слов не срабатывала, и к ужину — среди мрачных, сердитых и усталых — кого-то из ребят не будет, чья-то ложка так и останется лежать нетронутой, и только тяжкие мысли о невернувшемся еще долго будут объединять вас, живых, уцелевших. Ох уж эти «ночи-максимум» (ночи с максимальным числом боевых вылетов)… Заболотный порой и теперь удивляется, что он есть, просто есть, существует и мчится теперь по этой бескрайней степи, случайно уцелев после всего, что было… Вернешься из полета, металл весь в пробоинах, а ты живой… Не странно? Не чудо ли? Где-то в этих степях похоронен лучший друг Заболотного. Незаслуженное подозрение было брошено на этого славного парня, когда он не вернулся из полета, неким подлецом сказано было с торжествующим злорадством: «К врагу перелетел, не иначе…» А поскольку одному лишь Заболотному довелось видеть, что его друг в бою был сбит, только он единственный засвидетельствовал, как это случилось, то и ему было брошено: «А чем докажешь?» Возмущенный недоверием, Заболотный поклялся найти место гибели друга. После войны он побывал в этих степях и с помощью местных жителей разыскал то, что должен бил отыскать, и появилась в степи могила с пропеллером на скромной дощатой пирамидке. Честное имя друга было очищено от клеветы и оговора, и хоть было другу твоему уже все безразлично, мертвые из могил не поднимаются, тем не менее… Сколько раз приходилось пробиваться сквозь огненные заслоны, чтобы выйти к цели! Переживать напряжение решающих секунд, остающихся до начала атаки. Ночь за ночью в вышине, где ни неба, ни звезд, лишь кинжалы прожекторов да зенитки…
— Почему, Заболотный, вы никогда не рассказываете про свою летчицкую жизнь? Ведь вы из тех, кого у нас называют то соколами, то рыцарями неба. Нам во время эвакуации смотреть было страшно на вражеские самолеты, а вы их сбивали.
— Он их щелкал, как орехи, — ироническим тоном заметил Дударевич. — Разве по нему не видно: по натуре он камикадзе, человек-торпеда.
Тамаре его шутка не пришлась по душе, показалась бестактной.
— Не тебе иронизировать. Скажи спасибо, что недорослем был, когда другие и для тебя добывали победу… Тот, кому с пеленок было обеспечено спокойное амбасадное существование, лучше помолчал бы в таких случаях… Вундеркиндом рос, под крылышком у папы-мамы, а чья-то юность тем временем на фронтах сгорала…
— Каждому свое, — бросил от руля Дударевич. — Не всем же становиться героями.
— А я вовсе не герой, — нахмурился Заболотный.
— Я уже замечала, — Тамара снова обратилась к Заболотному, — что многие фронтовики весьма неохотно рассказывают о своих ратных подвигах. Уклоняетесь вы и от рассказов о своей верной Соне, о том, какую борьбу вы за нее выдержали… А я ведь знаю! Мне из достоверных источников известно, с каким достоинством отстояли вы свою любовь от натиска отдельных угрюмых чернильных душ, как сказал бы мой Дударевич. Знаем, знаем, какой натиск был на вас: «бери жену „с языком“», «с хорошей анкетой», «зачем тебе оккупационная, она будет только тормозом при продвижении по службе…» Признаюсь теперь: мой Дударевич тоже долгое время не одобрял вашего выбора. Не так ли? — посмотрела она на мужа.
