Свернув с трассы, отделенные от нее лишь полосой запыленных придорожных деревьев, устроились лицом к степи возле подавно сброшенной комбайном кучи золотистой душистой соломы. Чем дальше на юг, тем больше их глазам открывалось скошенных полей, подступающих к самой дороге свежими стернями да вот такими соломенными сугробами. Только свернули с трассы, и открылся им совершенно иной мир наполненный тишиной, покоем, мир пчелы и цветка, мир гармонии! Так, по крайней мере, сформулировала Тамара свои мысли и чувства, первой опустившись на серебристую травку у лесополосы, где, не задетые комбайном, дружно сосуществуют душистые васильки и чертополох и самосейный подсолнух, к которому прилипло несколько пчелок…
А рядом солома пушистая, наполненная духом солнца, на ней распластались навзничь Дударевич и Заболотный. Сейчас у них никаких дискуссии, им, видимо, даже разговаривать лень, ощущаешь, как успокаиваются твои нервы, как постепенно из тела выходят усталость и напряжение дороги.
Полыхает закат. Солнце садится в винно-красное море пыли, окутавшей степь, и кажется, комбайны ходят где-то на самом краю земли. От бескрайней стерни на Тамару веет теплом, здесь воздух чист, не отравлен выхлопными газами, хотя трасса гудит почти рядом, за лесополосой. Там, за деревьями, летит и летит поток машин, оставляя по всей трассе бензиновую гарь, а тут этот здоровый полевой воздух сам плывет тебе в грудь и слышно, как сухая земля дышит, овевая тебя жарким, почти телесным теплом. В состоянии полного блаженства Тамара взволнованно говорит:
— Друзья, никуда я отсюда не хочу… Каждый вечер, каждое утро ощущать эти просторы, видеть этот свет неба… Какое счастье… А мы его где-то в других местах ищем… Нет, тут возрождается душа!
Дударевич следит за женой с ревнивой гордостью: ему нравится, когда Тамара взволнована, вот так увлечена… Это о женщинах такого склада говорят: страстью пылает! Но к кому, к кому? Этого ему, кажется, никогда нс понять…
— И все же не думай, милая, что тут сплошные праздники, — решил просветить жену Валерий. — Видела комбайнера? Спросила бы у него про счастье. Такой в жатву если выкроит для сна часок-другой, и то ладно.
— Зато у человека крепкий, здоровый сон. А мы на нембуталах… Нет, здесь великолепно! Здесь я могла бы в кого-нибудь даже влюбиться!
Спутники не реагируют на ее слова, они словно окунулись в нирвану, в состояние полного покоя, кажется, со всем на свете сейчас примирившись, они молча вглядываются в небо высокое, будто впервые ими увиденное, впервые им открывшееся…
— Что такое человек в степи, да еще вот так упавший навзничь? — спустя некоторое время подает голос Заболотный и сам себе в раздумье отвечает: Это и есть человек наедине с вечностью…
— А нам с Дударевичем среди вашей вечности найдется местечко? — оживляясь, шутливо любопытствует Тамара.
— Пристроим как-нибудь.
— И какой вид мы там будем иметь?
— Вполне респектабельный. Два весьма благополучных человека… Он и она, имеющие все для того, чтобы считать себя удачливыми в жизни и поэтому быть счастливыми…
— Вы так полагаете?
— А почему бы и нет?
— Легко сказать — счастливыми… А если человек не реализовал себя, своих возможностей? Если живет вполнакала? Что тогда?
— Порой мы гонимся за призрачным, преувеличиваем значение вещей несущественных, без которых человек может легко обойтись… И без внимания оставляем то, чему, собственно, нет цены… Ежедневно бумаги, сейфы, портфели, коктейли, а слышите, вон кузнечик трещит! Когда мы слушали его?
— Кроме трав, наш Заболотный в равной степени чувствителен еще и ко всяким насекомым, — размеренно замечает Дударевич в ироническом тоне.
— Можете смеяться, но я и вправду испытываю слабость ко всевозможным малым созданиям…
— Это интересно! — воскликнула Тамара. — До сих пор не замечала за вами такого. Просто трогательно: Заболотный — лед, Заболотный — кремень — и вдруг…
— Нет, серьезно. С детства люблю, скажем, трескотню кузнечиков, сам не знаю почему. Для меня в их стрекотании есть что-то, ну, как бы это сказать, неземное, что ли… Звуки их как бы от солнца… Согласитесь, это действительно редкость. Божественная редкость!
Мягкостью вечерней веяло от степи, светом, ласкающим глаз, наполнено было все небо. Тамара загляделась вверх, в его голубизну.
— У каких-то племен Океании голубой цвет считается символом бессмертия… Вон и ласточка появилась… смотрите, как она виражирует… Сколько пластики в этом полете…
— Добычу ловит на лету, — объяснил Заболотный. — А искусство маневра и впрямь несравненное…
Солнце зашло, тихо нырнуло в красную дымку, за небосклон, в степи, однако, все еще было светло, и белые неподвижные облака по горизонту, «степные Арараты», проступили сейчас еще отчетливее.
— Как это он хорошо сказал: добрые облака, — вполголоса произнесла Тамара. — И так метко их назвали — «деды». Словно седые патриархи, сидят под юртой неба, углубленные в свои думы-раздумья… Седоволосые, величаво спокойные, наблюдают оттуда за своей планетой. А ну, какие вы там? Чем заняты, чем озабочены? Не слишком ли измельчали, погрязнув в житейской суете?
