Что касается Параклета (Утешителя), то Церковь однозначно признает его Третьим Лицом Св. Троицы — Святым Духом [15], сошедшим на апостолов в день Пятидесятницы и сходящим на каждого крещаемого при совершении таинства крещения. Однако превратно понятые слова Христа: «И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, Которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его; а вы знаете Его, ибо Он с вами пребывает и в вас будет» (Ин, 14: 16, 17) породили мнение, что до Второго Пришествия произойдет явление некого ангела-утешителя. Учение о приходящем Параклете использовали гностики, от Валентина, и до катаров, но у них он считался «истечением абсолюта». Первым же, кто проповедовал пришествие Параклета как личности, а именно, самого себя, был не кто иной, как основатель манихейства Мани. Не чужд оказался этой ереси и ислам шиитского толка: «Многочисленные шиитские авторы, в т. ч. Хайдар Амоли и Камаль Кашани, ссылаясь на Евангелие от Иоанна, идентифицируют пришествие 12-го Имама с чаемым пришествием Параклета». [11] С тех пор этот соблазн — объявить кого-то «тем самым предсказанным Утешителем», довольно распространен. В начале 90-х годов, например, я знал в Сибири безумца, который вообразил Утешителем себя, в доказательство чего попытался совершить самосожжение на кресте…
Таким образом, можно было бы очередной раз уличить «Апокриф» в ереси, однако последующая фраза: «Он вечно приходит и вечно с нами и всё же мы чаем его повседневно. Это тайна, не открытая скудному разуму людей», — вполне может относиться к Параклету — Духу Святому в его христианском понимании. [6]
Но не еретик!
Был ли Лев Гумилев еретиком? Думается, нет. Даже если «Апокриф» принадлежит ему, в чем, думаю, нет смысла сомневаться, он сам дистанцировался от него. Таким образом, невозможно обвинить его в том, что он проповедовал эти идеи.
Невозможно доказать и то, что он их разделял. Скорее, это была всего лишь своеобразная попытка исторической реконструкции утерянного учения. Надо сказать, к методу реконструкции ЛНГ прибегал весьма часто, достаточно вспомнить его трактат «В поисках вымышленного царства». В первой подглавке «Образы утраченного» главы XXVII ДРиВС «Эмпирическое обобщение» говорится о страшных потерях, понесенных культурой, в том числе и степной, от уничтожения материальных ее свидетельств, после чего идет «Апокриф». [5] В таком случае его можно воспринимать, как иллюстрацию, представляющую образчик этого «утраченного», некую оригинальную идеологию, рожденную на просторах Евразии, и противостоящую с одной стороны китайским учениям, а с другой — персидским и европейским. Кажется, такая возможность была бы очень привлекательной для ЛНГ… Но это чисто умозрительное предположение, ни на чем не основанное.
Разумеется, его отношение к Яхве нельзя считать «частным богословским мнением»: в выборе таких мнений христианин свободен, но не безусловно. Границы этой свободы — в обязательном требовании, чтобы его мнения не входили в противоречии с догматами. А отрицание Ветхого Завета входит, поскольку Церковь признает: «Все Писание богодухновенно» (2-е Послание ап. Петра). За несогласие с этим был осужден Маркион.
Возможно, если положения «Апокрифа» развернуть в богословскую систему, она впишется в комплекс неоязыческих учений нью-эйдж. Но ведь ЛНГ этого не сделал.
Он был великим ученым и мыслителем, а таким людям простительно выходить в погоне за истиной за некие рамки. Правда, и спрос с них больше, чем с нас, грешных… Андрей Кураев* пишет в защиту осужденного Церковью Оригена:
«Человек может просто думать, а не „свидетельствовать“ о мнениях традиции. Человек может сам искать, предполагать, аргументировать. Можно ли Бердяева назвать свидетелем православной традиции? Да, многие его тезисы церковны. Но „многие“ не значит „все“. Так и Ориген — это Бердяев III века. Как и Бердяев, Ориген — почти мученик. Как и Бердяев, Ориген на дух не переносит никакие церковные расколы и всю жизнь хранит верность Церкви. Как и Бердяев, Ориген терпеть не может гностиков и теософов. Как и Бердяев, Ориген строит свои гипотезы рядом с церковными догматами. Как и Бердяев, Ориген не очень дорожит этими своими „мнениями“». [13]
В полной мере отнести эти слова и ко Льву Николаевичу Гумилеву, поскольку в основном положения «Апокрифа» не выходят за рамки христианского учения.
Следует вспомнить и слова святителя Филарета (Дроздова): «Ни одну церковь, исповедующую Христа, яко Бога и человека я не дерзну назвать ложной» [10] Если это верно в отношении Церкви, то верно и для богословского мнения.
Безусловно, «Апокриф» остается загадочным документом, но личность Льва Гумилева, воцерковленного православного христианина, перед смертью приобщившегося Святых Тайн, получившего благословение и напутствие Церкви, не позволяет обвинять его в скрываемой ереси. Его последняя исповедь останется между ним и Богом. А мы скажем: «Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего Льва и даруй ему Царствие Твое вечное!»