Вот раздается крик: «Орел летит!» – и Гест тотчас отпускает меня и хватает бинокль. У него птицы вызывают невероятный интерес, а я ничего подобного даже изобразить не могу. Но я поднимаю голову, как и все, и вижу, как в вышине парит орел. Кажется, он не прилагает никаких усилий для полета: размах крыльев так велик, что восходящие потоки долго поддерживают его в воздухе. Он подлетает все ближе и ближе и вот садится на утес на близком к нам островке. И сидит там с величественным видом, окидывая взглядом фьорд.
По телу пробегает дрожь, и я перестаю держаться за холодные стальные перила. Вдруг я чувствую на себе чей-то взгляд. Оглядываюсь – а там стоит Виктор.
– Они великолепны, – улыбается он.
– Да, – соглашаюсь я. – Великолепны.
Но я смотрю не вверх, а на лицо Виктора: его выражение беззаботно.
По-моему, Майя едва ли сама уехала из гостиницы на машине. Я вспоминаю, что когда мы встретились в «Вершине», они вместе садились в машину Виктора. Не могла же она взять его машину, чтоб уехать? Наверняка она попросила кого-нибудь забрать ее или пешком дошла до ближайшего хутора – правда, туда час ходьбы, если не больше. Судя по тому, какая вчера была погода, я надеюсь на первое, но все-таки этот вариант кажется мне менее вероятным. Если б за ней кто-нибудь заехал, ее бы не разыскивала родня. Она бы отзвонилась. Правда, остается вариант, что она доехала на попутке. Может, она как раз собралась идти пешком до хутора, а кто-нибудь предложил подбросить ее.
Меня пробирает холодная дрожь при мысли, что это могло означать, если с тех пор от нее не было ни слуху ни духу.
Мне надоело торчать на палубе, и я спускаюсь в ресторан, покупаю две чашки кофе и овсяное печенье с шоколадом. Потом сажусь рядом с Оддни, которая, кажется, провела на воздухе от силы пару минут, ведь сейчас холодно.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, ставя перед ней вторую чашку.
– Отлично. – Она улыбается, благодарная мне за кофе. – Ну и холодно же там!
– Да, холодновато.
Оддни не спрашивает, как я себя чувствую; не хочу жаловаться, но бывало и получше. Но ведь надо быть готовым к тому, что сегодняшний день будет трудным. В этот день я не бывал трезвым семнадцать лет. Но все бывает в первый раз. Исправляться никогда не поздно.
Только что я размышлял о том, как стать лучше. Ведь если начнешь и получится – это будет стимулом продолжать. Хотя я пока что не пью, но еще не избавился от некоторых нездоровых привычек. Я мало сплю, много работаю и редко рассказываю, что у меня на душе. Жизнь сложилась так, что я не осуществил некоторые свои мечты. Например, попутешествовать по сельской Шотландии или южным штатам США.
– Что-то я какая-то вялая, – вздыхает Оддни. – Жду не дождусь, когда мы вернемся в гостиницу. Прилечь хочу.
– Ах, вот что. Было бы неплохо. – Я отламываю от своего печенья кусочек и кладу в рот – и вдруг в голове проносится мысль, что я не представляю себе путешествия мечты вместе с Оддни.
Я пододвигаю к Оддни тарелку с печеньем:
– Поешь немного!
Она некоторое время смотрит на печенье, словно оценивая и взвешивая, а потом отламывает маленький кусочек и кладет в рот. Когда она отворачивается, я замечаю, что у нее на лбу царапина, как раз над переносицей. Маленький порез и синяк, который уже начал чернеть. Его не удалось замаскировать слоем пудры.
Меня начинает грызть совесть, и я перестаю есть. Словно мой отказ от сладкого вообще что-то изменит.
– Ну как, подышали морским воздухом? – спрашивает Харальд, садясь за стол. У него маленькие бутылочки вина, купленные в здешнем магазинчике, и он раздает их, словно наряды на работу. Как странно: родня Оддни так волнуется, что она выпивает, а сами же это поддерживают. Я отказываюсь от вина, а Оддни нет.
– Ну что, вы все время такие спокойные? – Харальд разражается раскатистым смехом и приканчивает свою бутылку за один глоток.
Они какое-то время обсуждают формирование нового правительства и что на правых в прессе нападки, а у левых все с ума посходили.
– Я вообще не понимаю, что эта девчонка сопливая делает на такой должности, – говорит Харальд. Он вынимает табакерку и встряхивает ее. – И всем прямо кажется, что так будет лучше? И что если разогнать уже сложившееся, сработавшееся правительство из-за какой-то ерунды, то сразу все исправится? Как по-твоему?
Харальд вдруг переводит взгляд на меня. Голос у него резкий, словно он чует ссору.
– Да… – Я мог бы сказать ему, что всегда голосовал за левых, считал себя демократом, а не капиталистом. Но этим я всех здесь поставлю на уши. – А у меня еще свое мнение не сложилось, но она ведь хорошо справляется с обязанностями?
– Триггви, не пори горячку. – Харальд морщится и обращается к Оддни: – А ты что скажешь, Оддни, твой муж какие партии поддерживает?
Оддни слабо улыбается:
– А мы политику редко обсуждаем.
– Ой, да. – Эстер подсаживается к нам, а с ней ее брат Ингвар со своей женой Элин. – Халли, давай поговорим не о политике, а о чем-нибудь другом.
Харальд высыпает на тыльную сторону ладони понюшку табака и шумно втягивает в ноздрю.
