Поднимаясь, я чувствую его позади. Терпеть не могу, когда меня называют «дружочек» или «милая». Особенно люди, которых я, считай, и не знаю, как вот этого Триггви.
Недавно бабушка заходила к нам в гости, и я слышала, как она жаловалась на Оддни маме. Мол, для чего ей такой муж – и необразованный, и неопрятный.
Пока я не встретилась с ним лично, мне казалось, что бабушкино мнение предвзято, а теперь я ее понимаю. Его седые патлы слишком длинные и всклокоченные. Выглядят они грязными: сомневаюсь, что он вообще пользуется шампунем, а уж бальзамом для волос и подавно. И одежда у него чудовищная. Он вечно ходит в широких потертых джинсах, футболке с названием какой-нибудь рок-группы и зимней куртке вообще не известной мне фирмы. К тому же на ногах у него какие-то непонятные ковбойские сапоги. Но самое худшее – запах. От него пахнет немытыми волосами, потом и еще чем-то – не пойму чем. Наверно, химией какой-то: олифой или там краской, ведь мама говорит, что он столяр.
Но сейчас вонь с моря почти заглушает все другие запахи. Взойдя на кораблик, я морщусь: везде разит рыбьими потрохами и солью.
– Ну, что ты скривилась! – Бабушка обнимает меня. – Не настолько это противно. Знаешь, твои предки ведь в этих условиях росли. Ходили на промысел при любой погоде… – Бабушка ведет меня дальше и рассказывает, как однажды, когда она была маленькая, отец взял ее с собой в море.
– А морская болезнь у тебя была? – спрашиваю я: меня уже начало мутить, хотя мы еще и не успели отчалить.
– Боже мой, была! – смеется бабушка. – Я почти все время так и висела, перегнувшись через борт. Поэтому выходить в море я больше не стала: пусть лучше другие…
С трудом представляю бабушку Эстер на море. Она всегда такая нарядная, в туфлях на каблуках, в драгоценностях, так что от мысли, что она может надеть свитер и рыбацкий комбинезон, становится смешно. Это все равно, что представить дедушку танцующим в балете. Я пытаюсь вообразить бабушку ребенком, но это невозможно. Когда я мысленно приставляю ее теперешнее лицо к детскому тельцу, получается что-то жуткое.
Когда мы отчаливаем, корабль становится более устойчивым, а когда холодный ветер овевает лицо, дурнота проходит. Бабушка начала говорить о чем-то другом, а я держусь за релинг и поворачиваюсь к солнцу.
Морской воздух уже не кажется таким противным, а вид вокруг просто роскошный. Море вокруг кораблика пенится; небо светло-голубое. В отдалении видны острова Брейда-фьорда: и голые скалы, выглядывающие из моря, и островки покрупнее, с травой. Различные птицы парят в небесах или сидят на скалах.
Я закрываю глаза и делаю вдох.
– А ты знала, что их невозможно сосчитать?
– А? – Когда я открываю глаза, рядом со мной стоит Триггви, муж Оддни.
– Говорят, что острова в Брейда-фьорде невозможно сосчитать, – говорит он. Но вроде бы их где-то около двух тысяч семисот или двух тысяч восьмисот, хотя вряд ли это правда.
– А, окей…
Насчет островов я знала, но решаю промолчать. И снова меня обуревает какое-то неприятное чувство, объяснить которое я не могу.
– Да, – продолжает Триггви, словно разговаривая сам с собой. – Но, в общем, их много.
Он прислоняется к релингу, облокачивается на него и смотрит прямо перед собой, а я вдруг вспоминаю того мужика, который слал мне сообщения и подписывался «Гюлли58». Старик, а пишет шестнадцатилетней! Это и странно, и неприятно.
Интересно, что он сделал, когда увидел, что я его опять забанила?
Гюлли58 знает, где я провожу эти выходные, и он где-то здесь, поблизости. Я представляю его себе как одинокого старого мужика, но вдруг это не так? Вдруг у него есть семья, даже дети? Вдруг по нему не скажешь, что он способен переписываться в интернете с шестнадцатилетними девочками?
Вдруг тот мужик – это Триггви?
Эта мысль так внезапно возникает у меня в голове, что я даже вздрагиваю. Может ли человек, который подписывается «Гюлли» быть Триггви? Если «58» – это год рождения, 1958, похоже ли это на возраст Триггви? Я считаю в уме и прихожу к выводу, что похоже, хотя Триггви, наверно, все-таки чуть постарше. Тому, кто родился в 1958 году, сейчас пятьдесят девять лет. Сколько лет Триггви, я сказать затрудняюсь. Он просто человек старшего возраста, старше папы, наверно, дедушкин ровесник. Но дедушка и Триггви настолько непохожи, что мне даже трудно сравнивать их возраст.
У меня звонит телефон, так что появляется уважительная причина отойти.
– Лея? – Солла явно чем-то хочет поделиться.
– Что? – Я оглядываюсь и вижу, что Триггви по-прежнему смотрит на море.
– Лея. Ты тут?
– Да, – отвечаю я.
– Меня взяли! – сообщает Солла.
– Куда?
– В сборную Исландии. Ну, юношескую.
– О-о! – На миг мне становится так легко, что я забываю, что надо быть начеку. И добавляю: – Вау, Солла, поздравляю! Это круто!
Солла некоторое время продолжает рассказывать, кого взяли, а кого нет. Я стою у белой стены, заслоняющей меня от ветра, и пытаюсь слушать внимательно, но ее слова влетают мне в одно ухо, а в другое вылетают.
