Виктор улыбается уголком рта, а я чувствую, как кровь приливает к лицу. Это шампанское он приносил мне несколько лет назад, пока Гест ездил по работе в Польшу. Мы с Виктором вдвоем выпили всю бутылку и еще одну – красного вина. Я заснула на диване, пока Виктор еще не ушел, а проснулась от того, что меня тормошит Лея: «Мама, почему ты спишь на диване? Ты заболела?»
К счастью, Виктор успел убрать со стола бутылки и бокалы, так что «вещественные доказательства» истинной причины моего состояния уже исчезли. А еще он укрыл меня пледом и принес из спальни подушку, чтоб подложить мне под голову.
– Уфф, – выдыхаю я. – Не знаю, можно ли мне его снова пить…
Вместо ответа Виктор улыбается, а в глазах у него блеск, какого я раньше не замечала. Кто-то натыкается на нас, и мы пододвигаемся друг к другу и стоим так близко, что я чувствую его тело.
Я смеюсь немного сконфуженно. Пытаюсь отдалиться, но оказываюсь вплотную к столу с этими морскими гадами. Бурые и фиолетовые морские ежи, шевелящие ножками опрокинутые крабы, раззявленные устрицы со склизким одержимым, готовым к употреблению.
Вдруг в ноздри мне ударяет вонь – тяжелый морской дух, словно вся моя голова наполнилась рыбьими потрохами. Вокруг я слышу смех и чавканье. Наша семья на кораблике не одна, там еще есть туристы, в основном иностранцы. Кто-то разливает белое вино по бокалам, и к вони примешивается приторный алкогольный запах. В животе поднимается волна, доходит до горла, я сглатываю. Мне не выйти отсюда. За мной стоит Виктор: судя по всему, он не собирается отодвигаться ни на шаг. Напротив, он как будто еще больше приближается, прижимается, так что мне не вздохнуть.
Мы паркуемся на стоянке возле Дьюпалоунского пляжа. Солнце уже начало клониться к закату, в воздухе морось. Раньше я очень часто сюда приезжала. Когда я была маленькая и мы ездили на Снайфетльснес, я все время канючила, чтоб мы остановились здесь. Из-за камешков. На этом пляже все камешки гладкие, продолговатые, отшлифованные морем, совсем как жемчужинки. Я долго разыскивала самые красивые, увозила домой и раскладывала у себя в комнате или раздаривала подругам.
– Ты идешь? – окликает меня папа, который ведет маму чуть впереди.
Я шагаю по тропинке, и вот по обеим сторонам от меня оказываются черные лавовые стены странной формы. Прохожу еще немного – и передо мной открывается море. Я снимаю шапку, потому что хочу слышать его – шум прибоя и тот звук, с которым волна просачивается сквозь камни и утягивается вниз.
Здесь, на пляже, как будто совсем другой мир, и на какое-то время становится легче. Я могу дышать. Я смотрю на камни и море и думаю: как же давно я не бывала счастлива! По-настоящему счастлива.
Когда во мне просыпается эта мысль, я всегда ощущаю уколы совести: у меня все есть, мне все доступно – почему же тогда я не радостна? Могла бы и радоваться.
Мне живется гораздо лучше, чем многим другим. Когда я думаю об этом, то всегда вспоминаю девочку, с которой подружилась в девятилетнем возрасте. Звали ее Дагбьёрт, осенью она стала новенькой в нашем классе. Однажды я предложила ей пойти домой не ко мне, а к ней. Немного поныв, она согласилась.
Когда я вошла в ее квартиру, то содрогнулась. Просто встала на пороге, вытаращив глаза. Квартира была похожа на какой-то склад. Или даже хуже. Весь пол был завален вещами – или так мне сперва показалось, а присмотревшись, я увидела, что это мусор: коробки из-под пиццы, банки из-под газировки и другие упаковки из-под продуктов. В комнате был включен телевизор и стоял сумрак. Окна занавешены, хотя на улице светило солнце. Но хуже всего – запах: кислый, тяжелый, словно что-то испортилось. А потом пришел папа Дагбьёрт, в странной одежде и со странным выражением лица. Он велел нам не шуметь, а потом снова скрылся в какой-то комнате.
Когда ко мне в гости ходили друзья, мои родители всегда беседовали с ними и угощали лакомствами.
Когда Дагбьёрт попросила меня разуться, я не стала этого делать, а под каким-то предлогом убежала домой. С тех пор мы с ней не разговаривали – разве что тогда, когда нас заставляли. Завидев Дагбьёрт, я всегда сворачивала или уходила прочь.
Я до сих пор думаю о Дагбьёрт и этой квартире, о стоявшем там запахе и вспоминаю выражение лица ее папы. Не знаю почему, но Дагбьёрт превратилась в какую-то фоновую мысль, которая меня не покидает. Хотя я с ней мало знакома и давно ее не видела. Наверно, это угрызения совести: какая я неблагодарная, плохая, нашпигованная предрассудками, как я могла убежать домой, оставив ее в этой ужасной квартире. После я порой видела, как она идет домой одна, останавливается на полдороге и наблюдает за нами, девочками. А я всегда притворялась, что не вижу ее.
Тогда я была маленькой, сама была счастлива и избегала всего неприятного. Лишь через несколько лет я поняла, что такое быть изгоем, как Дагбьёрт.
