Я приезжала на Дьюпалоунский пляж часто, но у меня от него всегда захватывает дух. Это взморье – одно из моих любимых мест. В детстве мы со Стеффи ездили сюда с бабушкой и дедушкой, набивали карманы красиво отполированными камешками, а потом раскладывали их по подоконникам на даче. Прятались в пещерах и играли, будто мы альвы[10]. Потом я привозила сюда Ари и Лею и смотрела, как они собирают камешки или убегают от волн.
Хотя шумит прибой и кричат птицы, здесь царит мир и покой. Будничная суета далеко, точка зрения на мир меняется. Самое важное видится яснее.
Я останавливаюсь у стенда с информацией о кораблекрушении, которое произошло здесь в 1948 году. Из экипажа в девятнадцать человек спаслось только пятеро. На взморье еще можно увидеть разбросанные обломки того корабля, порыжевшие от ржавчины, словно памятник катастрофе.
Я смотрю на морской простор, на то, как поднимаются и опадают волны, словно мир дышит. Солнце еще высоко на небе, но у горизонта небеса темнее. Словно ночь стоит в сторонке и ждет момента, чтобы накрыть землю.
Я бросаю взгляд на Стеффи, которая стоит рядом и тоже завороженно смотрит на море. На ней дождевик бутылочно-зеленого цвета и альпинистские ботинки, похоже, слишком дорогие, чтоб быть практичными. Рыжевато-русые волосы стянуты мохнатой ушной повязкой, и хвостик мягко покачивается на ветерке.
Наверно, я была к ней слишком строга. Я спроецировала на нее все плохое, словно это она виновата, и порой забываю, как мы были молоды. Когда тебе шестнадцать-семнадцать лет, кажется, что весь мир в твоих руках. Я думала, будто знаю, кто я и чего хочу. И что все ясно. А сейчас мне стоит только посмотреть на Лею, и я понимаю: тогда мы были детьми, которые только считали себя взрослыми. Все же я целых восемнадцать лет наказывала Стеффи.
Восемнадцать лет! Как такое вообще возможно? Часто я чувствую себя так, словно нахожусь в той же точке, что и тогда. Как будто я не изменилась, спустя годы я – все та же девчонка, вернувшаяся вечером домой.
Стеффи сначала не замечает меня, но потом как будто ощущает мое присутствие и переводит на меня взгляд:
– Здесь ничего не изменилось.
– Да, – соглашаюсь я. – Помнишь, мы сюда ездили с дедушкой и бабушкой?
– Конечно, – улыбается Стеффи. – Мы могли провести здесь целую вечность, собирая камешки.
– И в пещерах прятались.
– Воображали себя альвами, – продолжает Стеффи.
Я улыбаюсь и подставляю лицо солнцу. Холодный ветерок с моря не дает лучам согреть меня.
– А знаешь, я тут недавно хотела тебе позвонить, – признается Стеффи. – Я разбирала старые вещи и нашла тетрадку, которую мы с тобой делали. В которой просили всех друзей написать что-нибудь хорошее.
– Например, «Много пить – добру не быть»?
– Да. Или «Помни меня, как я тебя, до… до…»?
– «До конца времен. А захочешь позвонить – вот мой телефон», – последние слова мы произносим одновременно и прыскаем со смеха.
– Я это все уже забыла, – говорю я.
– Я ту тетрадку с собой привезла, – сообщает Стеффи.
– Правда?
Стеффи слегка конфузится – зрелище редкостное. По-моему, я никогда не видела ее сконфуженной.
– Да, на случай, если тебе захочется ее забрать.
– Было бы отлично. – Я замялась. – Но вот… если хочешь, мы с Виктором ненадолго встретимся в его комнате перед ужином.
– Конечно. – Стефи морщится. – То есть это приглашение или нет?
– Да, приглашение, – заверяю ее я.
– Спасибо. – Стеффи некоторое время улыбается, а потом между нами повисает молчание.
– А ты еще что-нибудь нашла? – интересуюсь я. – В тех старых вещах?
Стеффи приободряется, и мы вспоминаем глянцевые картинки, бумажных куколок и почтовые марки.
– А у нас правда всегда были какие-нибудь увлечения? – удивляюсь я. – Мы не могли просто играть в Барби?
– В Барби мы играли, да только тебе всегда хотелось играть в них… неподобающим способом.
– Нет, – возражаю я. – Это тебе всегда хотелось их раздевать. – Я собираюсь напомнить ей, что она всегда оставляла их в кукольной постели голыми, а Оддни, ее мама, усаживала нас и просила объяснить, что это значит, – и вдруг я слышу, что зовут Лею.
Я осматриваюсь по сторонам, некоторое время пытаюсь сообразить, в чем дело – и тут вижу Лею.
Сердце у меня содрогается. Лея зашла по колено в море и не слышит, как ее зовет Гест. Она медленно, но верно движется вперед – шаг за шагом.
Наши с Гестом взгляды встречаются, на его лице я вижу отчаяние. Он не может понять, что происходит, да и я тоже. Что делает Лея?
В конце концов Гест перестает звать дочь, ведь она все равно не реагирует. Он заходит в воду. Лея не смотрит, пока отец не хватает ее за плечо. Она глядит на него – и меня поражает это необычное зрелище: они вдвоем в воде, сейчас доходящей Лее уже до пояса, смотрят друг на друга. Я не вижу, чтоб они переговаривались, но все же они как-то общаются – потому что в конце концов Лея выходит вместе с ним из воды.
– Лея, что ты там делала? – спрашиваю я, подойдя к ним.
Она останавливается и смотрит на меня. Глаза у нее большие, неподвижные, как будто в то же время она глядит и сквозь меня.
