Я открываю кошелек, вынимаю фотографию и рассматриваю. Она еще аккуратная, не мятая, тщательно хранится в пластиковом кармашке много лет, так что я могу разглядывать ее когда угодно, когда на меня нахлынут раздумья.
Судя по звукам в ванной, Оддни уже закончила принимать душ. Через некоторое время она выходит, закутанная в полотенце. В комнате уже темно: войдя, мы не зажигали свет, а сейчас солнце село.
Оддни присаживается на краешек кровати рядом со мной, кладет руку мне на щеку, дает заглянуть себе в глаза.
– Как я рада, что ты здесь, Триггви! – произносит она. – Не знаю, что бы я без тебя делала.
Я закрываю глаза, и мы целуемся. Ее слова красивы; наверно, от них должно было бы стать теплее, а меня пробирает холодная дрожь.
Мне не холодно. Что странно, ведь температура моря – около нуля. Я это знала и ощущала холод, но все же я не мерзну.
Когда принимаю душ, ноги от горячей воды по-странному немеют. Некоторое время это неприятно, но потом я привыкаю к жару и ощущаю, как кровь снова приливает к пальцам и они согреваются. Буквально раскаляются.
Самое интересное, я не помню того момента, когда решила утопиться. Я помню, как зашла в море, как вода затекла в обувь, промочила носки, а потом штаны. Но я не помню, когда решилась, – как будто это решение за меня принял кто-то другой, забрал власть над моим телом.
В какой-то момент мне показалось, что я воспарила над самой собой и со стороны наблюдаю, как мое тело входит в море. И было такое чувство, словно меня это не касается, я была связана уже не с самой собой, а с чем-то иным и большим.
Знаю, это звучит как полный бред, но я не могу объяснить понятнее.
По дороге домой мама сказала, что, мол, не надо все время бить на трагический эффект, но я ведь не нарочно, мне просто показалось, что стоять там – красиво. Перед лицом моря и небес у меня возникало чувство, что все происходящее не имеет никакого значения. Как будто я – незначительная мелочь в мироздании, что ничего из того, что я говорю или делаю, не играет роли – и это было приятно. Даже больше, чем приятно, – это было грандиозно.
Главное – в такой момент все плохое становится не важным.
Я закрываю глаза, позволяя воде стекать по лицу. Открываю рот и чувствую вкус капель.
Мне кажется, было очень глупо позволить Хаукону Ингимару так повлиять на меня. А еще – думать, будто Биргир меня действительно любит, и довериться ему. Парню, которого я никогда не видела и даже не знаю, существует ли он. Прежде всего мне кажется – послать ему эти фотографии было совершенно безмозглым поступком.
И сейчас мои фотографии у кого-то, кого я не знаю. Я прямо представляю себе такого старика, как в документальном фильме, который я видела по телевизору, о людях, притворяющихся в сети кем-то другим. Пасть жертвой подобного обмана было бы так унизительно!
Я выхожу из душа и вытираюсь. Надеюсь, мои фотографии не выложат в открытый доступ, иначе… иначе я прямо не знаю что сделаю.
– Ты зачем это сделала? – спрашивает Ари, когда я вхожу в комнату. Он сидит на кровати, как будто поджидал меня. Лицо у него искреннее, немного испуганное, и меня поражает, что его вопрос звучит совсем иначе, чем вопрос мамы, хотя слова те же самые. В словах Ари забота и нежность. В словах мамы был упрек.
– Не знаю, – отвечаю я. И это правда.
Ари смотрит на меня, но ничего не говорит. Затем вынимает пакетик конфеток.
– Хочешь?
– Спасибо, – и я беру несколько штук.
– Вот что, я вниз схожу. – Но потом он колеблется. – Или хочешь, я с тобой посижу?
– Ари! – смеюсь я. – За мной не нужно приглядывать.
– Нет, я знаю. Просто…
– Ну, правда, Ари… Я не хотела… Я бы далеко и не зашла.
– Ты и так довольно далеко забрела, – возражает Ари.
– Да, но… короче… – Я пытаюсь найти способ объяснить все без лишнего пафоса. – Мне просто захотелось ощутить, как себя при этом чувствуешь. Тебе никогда не хотелось совершить что-то такое безумное, только чтоб узнать, каково это?
– Нет. – Ари смеется и встает. – Сама ты безумная, Лея.
– Знаю, – улыбаюсь я. – Вообще ненормальная.
– Чокнутая.
– Сбрендившая, – поддакиваю я.
Ари улыбается, и на миг кажется: он хочет меня обнять. Но вот он выходит. И я остаюсь в номере одна.
Я надеваю джинсы и свитер, провожу расческой по волосам. В обычной одежде и без макияжа я кажусь просто ребенком. Мне кажется, я смотрю на саму себя в возрасте двенадцати-тринадцати лет, когда я задумывалась, что можно улучшить. И как я буду выглядеть, если у меня будут более пухлые губы или более высокие скулы.
А сейчас при мысли об этом я вдруг прозреваю и осознаю, насколько это все глупо. И меня вдруг охватывает злость на саму себя и на общество: молоденькие девчонки не должны думать о таких вещах! Не должны быть так озабочены своим внешним видом!
Не успела я как следует осмыслить это, как слышу: в дверь стучат. Сперва я думаю: «Наверно, это мама». Но мама, когда стучится, всегда при этом окликает меня. И у нее стук решительный, а этот – легкий, робкий. Словно тот, кто стоит за дверью, и не хочет, чтоб его услышали.
– Ау! – откликаюсь я сквозь дверь. – Кто это?
Нет ответа.
