Но чем старше я становилась, тем труднее это давалось. Я начала сравнивать себя с другими. Я осознала, что, наверно, наша с мамой квартира не очень красиво обставлена, а наша жизнь не особо интересна. И что, наверно, это не самая лучшая участь: вечно переезжать, вечно менять школу и вечерами быть дома одной.
И вдруг голосочек внутри меня начинает звучать громче. Он заявляет, что хочет получить то, что ему полагается. То, в чем мне было отказано, но на что я имею право.
Происшествие на Дьюпалоунском пляже немного выбило нас с Оддни из колеи. По пути домой она только и говорит что о Лее, и мне кажется – она даже забыла про фляжку в кармане куртки.
– Петра совсем как ее мама, – заявляет она, когда мы заходим в наш номер.
– В каком смысле? – недоумеваю я.
– Эстер всегда была поглощена собой. Слишком занята собой, чтоб замечать, каково окружающим. Дальше собственного носа не видела.
Я мог бы спросить Оддни, не хочет ли она сказать, что в какой-то момент Эстер не заметила, что ей плохо. По-моему, что-то в поведении сестры беспокоит Оддни, но я так и не понял, что именно. Я знаю, что Эстер была любимицей у отца – Хаукона; может, Оддни переживает из-за этого. Особенно из-за тех наказаний, которым, судя по всему, подвергали одну лишь Оддни.
– А ты думаешь, Петра такая же? – спрашиваю я.
– Да явно. Петра совсем как Эстер, ее мама. В упор не видит, что ее дочь что-то мучит. Лея выглядит какой-то потерянной. А помнишь, какая миленькая она была в детстве, а?
– Нет… – Когда я вошел в эту семью, Лее было уже пятнадцать. Для меня она никогда не была миленькой маленькой девочкой. Мне она казалась не миленькой, а именно красивой и для своего возраста выглядела уже по-взрослому.
– Она была просто прелесть, – продолжает Оддни. – Когда я приходила в гости, она всегда радовалась. А сейчас она такая… несчастная. Тебе не кажется?
Я мычу что-то, что можно принять за согласие, но если честно, у меня на этот счет своего мнения нет. По-моему, это естественно, что подростки – уже не те радостные простоватые человечки, которыми были в детстве.
– Как жаль, – не умолкает Оддни, снимая носки. – И Петра такая же была…
– Какая?
– Петра и Стефания в детстве были просто не разлей вода. Все школьные годы. Просто как приклеенные друг к другу – и всегда что-то затевали, или дома у нас, или у Эстер с Халли. Я для Петры была просто как вторая мама. – Оддни продолжает, тон у нее серьезный: – А потом она нашла себе этого Геста, и Стефания как будто перестала существовать. Сама она куда-то умчалась, а подругу бросила. Стеффи жутко расстроилась и, я думаю, как раз из-за этого и решила ехать на учебу за границу.
– Ах, вот как… – Я киваю и думаю, не относился ли этот строгий тон у Оддни на самом деле к Петре. Для Оддни всегда было трудно, что Стефания перебралась в Данию, но я не знал, что она винит в этом Петру.
– Да, – вздыхает Оддни. – Так что это не такая уж неожиданность.
– Что именно? – Я не понимаю, о чем она.
– Насчет Леи, что ей так плохо. Мне часто кажется, что Петра слишком поглощена собой и собственной карьерой и не заботится как следует о дочери. Бедняжка Лея!
Оддни уходит в ванную и включает душ.
Я гадаю, есть ли в словах Оддни рациональное зерно. Что, мол, и Эстер, и Петре не хватает материнской нежности и заботливости. Я снова вспоминаю застывшее лицо Леи, вернувшейся на берег, и помню, как она смотрела на мать. В ее взгляде было отвращение? Упрек? Не могу определить. Судя по тому, что я наблюдал, Петра – хорошая мать.
У Оддни вот какая проблема: она любит всех обвинять, а себя видит в неверном свете. Я порой задумываюсь, какое воспитание получили Стефания и Хаукон, если тогда выпивка была в их доме таким же будничным явлением, как сейчас. Кажется, по Хаукону Ингимару заметно, что в его воспитании дисциплины было мало, и я подозреваю, что, наверно, Стефания сбежала за границу не только от подруги, которая променяла ее на жениха, но и от чего-то другого, более серьезного.
А может, тут и гадать не о чем. В наши дни все только и знают что наперебой болтать о своих чувствах, и всем есть что сказать. Раньше подход был таким: в жизни бывает плохое, но бесконечно мусолить его нет смысла. А сейчас на человека дунуть нельзя – у него сразу диагностируют травматическое стрессовое расстройство, или тревожность, или как там все эти диагнозы называются. Порой мне кажется, что наибольший ущерб таится не в самом дуновении, а как раз в его бесконечных обсуждениях. В последствиях.
Но, конечно, на этот счет, как и насчет многого другого, есть разные точки зрения. Те, кто разбирается в этом лучше меня, наверно, скажут, что травмы надо прорабатывать. А вот мой жизненный опыт говорит: с травмами можно жить. У меня никогда не было желания выносить свои беды на всеобщее обозрение. Я научился жить с горем как с частью себя самого, как и со всем остальным, через что прошел в жизни.
