Не смогу заниматься домом, который он построил для другой. Не смогу вложить в него свою душу. Хватит и той части, что я уже отдала хозяину дома. Не смогу случайно встречаться с ним и делать вид, что все хорошо и он просто друг моего брата. Эта мантра уже перестала работать.
Не смогу посмотреть на него и притвориться, что эта ночь для меня ничего не значила. Мол, было и было. Подумаешь? Мы взрослые люди.
Каждую минуту… Каждую секунду я ждала, что он вот-вот позвонит… или вот-вот снова покажется в воротах… И до чертиков боялась, что он это сделает.
– Проект, как я понимаю, пока не закончен? – вопрос Эда снова возвращает меня в реальность.
Я перестаю крутить в руках брелок с иероглифом (случайно под руку подвернулся) и смотрю на экран телефона.
Взгляд Эда спокойный. Нет – даже трогательный. Он будто пытается обнять меня, несмотря на тысячи разделяющих километров.
– Там еще долго… – вздыхаю я. – Там же еще нужен был авторский надзор…
– И что заказчик?
Он знает, что это Руслан. Он знает все. Но старается не сделать мне больно. И мое сердце сжимается, когда я смотрю на него. Почему… ну почему я не встретила сначала его? Это бы многое изменило.
– Он пока не в курсе.
Эд молчит. Да, мы так с заказчиками не поступаем. Но он знает, что это особенный случай.
– А что потом?
Я сжимаю в ладони брелок до тех пор, пока его края не впиваются в кожу, напоминая мне, что верить нельзя ничему. Даже если хочется до безумия. Особенно если хочется до безумия.
– Ну… верну ему неустойку. Буду выплачивать потихоньку.
– Как я понимаю, он хорошо постарался, чтобы тебя удержать. И все равно просчитался.
Мои щеки начинают гореть, потому что да, я прекрасно понимаю подтекст его слов. У нас вообще со взаимопонимаением все отлично.
– Он был уверен, что контракт разорвать невозможно.
До сих пор в ушах звучит его голос.
Я отбрасываю в сторону ключи. Надоело вертеть их в руках. Ранить себя надоело.
– А на самом деле? – интересуется Эд.
Я улыбаюсь.
– И на самом деле он прав. Я звонила адвокату, который его составлял. Он посочувствовал, что я напоролась на такого профессионала, как он. Но был так любезен, что посоветовал мне на будущее купить другую марку лупы.
Я вижу, что Эду с трудом удается прятать улыбку. Согласна. Это и смешно, и не очень. Да, рабство у нас давно отменили. Но в этом контракте есть занимательное условие – каждый новый этап работы я могу начинать только после того, как заказчик одобрит предыдущий. И ни слова о том, что мы можем просто разорвать соглашение. А тянуть с одобрением можно до бесконечности. То ему розетки будут не те, то кровать не такая большая и удобная, как он себе представлял. То вольер для собаки покажется тесным, даже если он надумает завести себе чихуахуа, который может счастливо жить и в кармане.
– Думаешь, он отпустит?
Мое дыхание обрывается.
– Надеюсь, он поймет, что неустойка – это лучше, чем ничего.
Наши взгляды с Эдом встречаются. Мы долго молчим. Молчим, говоря куда больше, чем показалось бы кому-то со стороны.
– Ничего, разберемся.
Эд решительно сметает все остатки сомнений своей поддержкой, уверенностью, что я все делаю правильно, даже если это не так. И я в который раз убеждаюсь, что он меня чувствует, когда слышу вопрос:
– Как твои? Уже знают?
Я качаю головой.
– Я специально выбрала рейс, чтобы папы и Вадима уже не было дома. А маме… сейчас скажу.
Эд понимающе кивает.
На этом и заканчиваем разговор. Чемодан уже собран. Я тоже. Скоро выезжать. Ах, да, пока не забыла…
Я возвращаю аванс на карту Руслана, пишу сообщение, что закрою ему неустойку и выключаю свой телефон.
Все.
Теперь почти все.
Я обвожу взглядом комнату. И не позволяя себе раскисать, выхожу в коридор.
Я застаю маму в спортзале. Она не слышит, что я вхожу. А я останавливаюсь в дверях и у меня сердце сжимается от нежности к ней. Она так бережно, так осторожно смахивает пыль с картин, которые никому не нравятся, кроме нее. И которые безжалостно убрала с глаз долой, чтобы они не раздражали меня.
Ремонт, картины… Она сделала все, чтобы я не вспоминала о том, что натворила три года назад. Все, чтобы я опять без страха вошла в дом, где так меня любят.
– Мам…
Не выдерживаю – тихо подхожу и обнимаю ее со спины. Пусть хотя бы минуту не видит моих глаз.
– Да, солнышко, – в ее голосе улыбка, а ее руки нежно накрывают мои. – Уже встала? Я сейчас. Уже иду. Так, зашла на минутку.
Я прижимаюсь к ее боку, и вместе с ней смотрю на картины. Они все, скажем так, не очень красивы. А стоит она у самой ужасной, конечно – у незабываемого «Рассвета жизни». Мазня. Просто мазня – на мой вкус.
– Мам, а что ты здесь видишь? – впервые интересуюсь я.
Даже если она и удивляется, виду не подает. Улыбается, любуясь творением на стене. И наконец поясняет:
– Жизнь. Даже когда кажется, что все ужасно и мрачно, это не обязательно катастрофа или конец. Может быть, это рассвет? Просто краски еще не сменились.
Я снова смотрю на картину.
На маму.
– Мам, верни Дубравушкина в холл – он прекрасен!
Мама смеется.
– Серьезно?
Я киваю и машу рукой в сторону других картин на стене.