— Извини, но ты не последний — ты просто глупый влюбленный. А глупцам, как и влюбленным, никогда не было переводу. Но в двадцать лет это простительно, а в сорок, извини, уже смешно.
— Как ты всё умеешь разъять на части! — ядовито заметил я. — Но кое-что, Илья, раскладке не поддается. Может быть, тебе этого не понять?
— Не обижайся. Может, я тебя всего лишь на стойкость проверяю? Не чужие ведь — столько водки вместе выпито!
— Да нет, Илья — какие обиды!.. Так что, не придете?
— Ну почему же? Я приду, а за Элю не отвечаю: может, у нее чувство солидарности с Ириной? Приглашай сам, — Илья встал, распахнул дверь и громко крикнул: — Эля, мы тут кончили разборки! Ужин готов?.. Ну, идем, бедный влюбленный, ужинать…
13
Перед регистрацией чуть не сорвалось с букетом…
Вот чему я никогда не мог научиться — так это предусмотрительности; да ведь розы — не сено, загодя не заготовишь. Я занялся ими в четверг, за сутки до заветной пятницы (учитывая усугубляющее обстоятельство: декабрьские морозы), причем — только к вечеру: отправился сначала на рынок, потом обошел несколько цветочных магазинчиков: нигде! Не обещали и на утро. Я помнил, насколько они для Тебя важны — ведь ничего больше Ты не просила: ни драгоценностей, ни особенных нарядов, — только их…
Но где их взять? Не может быть, чтобы во всем городе не было роз для моей невесты! Но как до них добраться?.. И я помчался не куда-нибудь, а к нашим вечным спасителям, Павловским, хотя бы за советом: у них полгорода знакомых — может, что-то придумают?
Я заявился к ним в семь вечера; они уже были дома; Борис только что выгулял Топа, Станислава готовила ужин и собиралась к нам — помочь Тебе с завтрашним свадебным обедом. Я выложил перед ними свою проблему, и был, видно, настолько расстроен, что они тут же включились — стали напрягаться: как помочь?
— Станя, — сказал, наконец, Борис, — а вот та женщина, которой ты помогала какой-то научный труд издать?
— Какая? — спросила Станислава. — Я знаешь скольким помогала!
— Из сельхозинститута. Она еще шикарный букет тебе потом привезла, а ты сказала: "Зачем такой дорогой?" — а она сказала…
— Стоп, вспомнила! — воскликнула Станислава. — Анна Ивановна. Ой, как давно это было!.. Точно: она сказала, что он ей ничего не стоил — они выращивают их у себя в хозяйстве. Может, ничего этого давно уже и нет?.. — между тем она вытащила из тумбы стола груду старых записных книжек и стала в них рыться. Нашла нужную запись и тут же принялась названивать. Дозвонилась. Причем врала по телефону напропалую: будто бы ей самой сию минуту понадобился букет роз. Потом положила трубку на аппарат и полушепотом, боясь спугнуть удачу, заговорщически объяснила:
— Минут через двадцать просила перезвонить.
Подождали, поглядывая на часы. И когда Станислава перезвонила, то уже почти ничего сама не говорила, а только слушала и что-то записывала. А когда положила трубку — сказала:
— Это надо прямо сейчас. Боря, как у тебя с машиной?
— А утром нельзя? — спросил он на всякий случай.
— Нельзя: кто-то утром должен приехать и все забрать. Сейчас поедете к Анне Ивановне домой — вот ее адрес, — Станислава подала листок. — Потом с ней — в оранжерею. Это за городом, в подсобном хозяйстве. Она сама должна посмотреть и отобрать. Потом привезете ее домой.
— А ты как? — спросил Борис. — Ты же к Надежде собиралась?
— На такси уеду. Не теряйте время…
* * *
Удивительно, но этот хитроумный план удался: нашли мы и Анну Ивановну, грузную, предпенсионного возраста добрейшую женщину, умеющую войти в чужое положение и выручить совершенно незнакомых людей, и возили ее в так называемое подсобное хозяйство на окраине.
Когда мы туда приехали, никакой оранжереи, сколько я ни вглядывался в темноту вокруг, не видел; был большой двор, засыпанный снегом и заставленный сельхозмашинами и кирпичными не то сараями, не то гаражами; а за двором — лишь едва видные в темноте заснеженные сады и поля.
В сопровождении сторожа мы открыли тяжелую дверь большого кирпичного сарая, прошли через темный тамбур, попали в какое-то хорошо освещенное помещение, расступились и замерли.
Да, зрелище стоило того, чтоб остановиться и замереть: в призрачно-белом после морозной темноты ярчайшем свете под мощными лампами с рефлекторами, нежась под этим светом, цвели розы. Они росли в ящиках, стоявших рядами на бетонном полу; кусты не были пышными, но цвели обильно: на каждом — по два-три цветка да по несколько остроклювых тугих бутонов. При искусственном свете зелень была пронзительной, а сами цветы, алые, белые, розовые, кремовые, сияли чистотой и яркостью расцветок. В неподвижном воздухе стоял сильный цветочный аромат. Наверное, там росли и другие растения, но, кроме роз, я уже ничего не видел.
— Вот наша оранжерея, — буднично произнесла Анна Ивановна.
— Какое чудо! — сказал я.
— Да, — кивнула она. — Как побываю здесь, так молодею.
— Чье же это богатство?
