В благодарность за то, что он везет нас, я поддержал разговор, и любознательный директор, явно хороший психолог (вот Тебе, милая, блестящий пример практической психологии, не имеющей ни малейшего представления о теории!), быстро раскрутил меня и через четверть часа уже знал, что я Твой муж (разумеется, приметив разницу в возрасте) и доцент в пединституте… Впрочем, потрошил он меня не без пользы для себя: оказывается, дочь его — старшеклассница, и он закидывал удочку на предмет возможности ее поступления к нам на филфак. Причем интересовали его чисто практические стороны поступления: конкурс, стипендия, общежитие, возможность аспирантуры после института, и — стоит ли ей идти в филологию?.. Я постарался ответить на все его вопросы исчерпывающе, не удержавшись, впрочем, от того, чтобы не прочесть нашему перевозчику небольшую лекцию о пользе гуманитарного знания безотносительно к сиюминутной корысти…
Директор, уязвленный, видимо, моей маленькой нотацией, оставил свои расспросы и, широким жестом показав на поля, заметил, что без этого вот "хлебушка" никакая культура и никакие гуманитарные знания не пойдут на ум. Однако я возразил ему, что, строго говоря, не хлеб поддерживает культуру, а, скорее, наоборот, эти поля с растущей на них пшеницей, даже машина, на которой мы едем — есть частное выражение общей культуры и один из ее маленьких результатов, потому что только огонек культуры, зажженный человеком в себе с превеликим трудом, эта селекция человека, им самим над собой совершаемая, заставляет его поддерживать в себе огонь творчества и терпение в труде, чтоб не скатиться в звериное прозябание…
На этом наша маленькая дискуссия и закончилась, хотя директору явно не терпелось возразить на мой невольный экспромт о культуре, почему-то задевший его. Однако машина уже стояла посреди деревенской улицы перед бревенчатым домом с голубенькими ставнями и пристроенной к нему дощатой верандой. Мы выгрузились и поблагодарили директора; я спросил о плате, но он лишь махнул рукой: "Не надо"… Машина умчалась, и мы остались посреди улицы одни.
* * *
Шел девятый час утра; солнце уже палило. Надо было брать сумки и идти; однако дом, что стоял перед нами за серым штакетником, ничем не выдавал, что за его стенами смерть: ни души вокруг.
— Этот? — усомнился я.
— Да, — сдавленно выдохнула Ты, и я понял, как страшно Тебе туда идти — никогда еще Ты не хоронила близких. Я взглянул на Тебя и невольно засмотрелся, как оттеняет Твое побледневшее от недосыпа лицо черная газовая косынка и как тревожно блестят Твои глаза.
— Ну, держись, милая. Идем, — сказал я и крепко сжал Твою ладонь в своей; она была холодной — в нещадно-то палимое солнцем утро.
Однако, прежде чем мы взялись за сумки, Ты, будто заранее прося у меня прощения за своих родичей, пробормотала:
— Только ты… не осуждай их ни в чем, ладно?
— Не беспокойся, — сказал я, еще крепче сжав Твою ладонь, давая понять, что мы с Тобой — одно целое. Мы подхватили сумки и пошли. И уже когда входили в калитку, на крыльцо дома вывалили сразу трое мужчин с папиросами в руках, все чем-то между собой схожие: коренастые, неопределенного возраста, с коричневыми, продубленными солнцем лицами и светло-рыжими шевелюрами. Один из них узнал Тебя и, растопырив руки, шагнул с крыльца.
— О, Надька приехала! Молодец! А мать-то где?
— Дядя Петя! — обрадовалась Ты, дав ему себя обнять, и представила затем меня ему. Тот, в свою очередь, пригласил остальных двоих сойти с крыльца и познакомил с нами; то были его племянники, Твои двоюродные братья; все трое, несмотря на то, что еще утро, были уже навеселе, и больше всех — Петр.
— Клаша-а! — заорал он изо всех сил, взбежал на крыльцо и толкнул ногой дверь. — Кла-ашь!
Из дома вышла плотная, коренастая женщина одних с Петром лет, в фартуке поверх платья, и грубо одернула его:
— Чего орешь-то? На свадьбе, что ли? — затем с достоинством поздоровалась с нами и повела на веранду.
На веранде стоял длинный стол, уставленный пустыми бутылками и грязной, облепленной черными гроздьями мух посудой.
— Мы привезли продуктов на поминки, — сказала Ты, ставя свою сумку на пол перед Клавдией.
— Хорошо, — ответила та. — Вы небось есть хотите? Давайте, садитесь, — сказала она, берясь расчистить часть стола.
— Нет, я сначала — к бабушке, — сказала Ты.
Клавдия провела нас в дом. Из прихожей, миновав двери и распахнув старомодные плюшевые рыжие портьеры, мы попали в просторную комнату; здесь, в полумраке, при нескольких зажженных свечах, стоял на табуретках обитый голубой тканью гроб, а в нем — тело сухонькой старушки со сложенными на животе ручками и маленьким восковым личиком, утонувшим в повязанной вокруг головы цветной косынке. Перед гробом, скрестив руки на животах, сидели две грузные молчаливые старухи.
Ты подошла к покойнице, положила руку на ее темные костлявые руки, затем села на одну из пустых табуреток у изголовья гроба, по другую сторону от старух, и жестом пригласила меня сесть рядом. Я присоединил наш венок к уже стоящим вдоль стены, за изголовьем, и сел.
