– Да только человек, ежели желает чего-то добиться, должен действовать сам, брать свое и делать должное, – возразил Янь Уши. – Нечего предаваться суетным мечтаниям, будто однажды кто-то явится и поможет. Что жизнь, что смерть – выбор и дело каждого. Посторонние тут будут не к месту.
Шэнь Цяо не нашелся, что на это ответить. К тому же он заметил иное.
В их сторону шли мужчина и женщина, тащившие за собой малолетнего ребенка, худого как тростинка – одна кожа да кости. Чета неумолчно ругалась, и поскольку Янь Уши и Шэнь Цяо были мастерами боевых искусств и обладали острым слухом, они расслышали весьма многое. Как оказалось, этого ребенка они выменяли на собственного и теперь искали укромное местечко, дабы сварить его и съесть, притом беспокоились, что другие придут на запах мясной похлебки и отберут ее. Но, опасаясь других, они и сами рассорились: никак не могли договориться, как поделят мясо с костей своей добычи. Муж утверждал, что хоть какая-то плоть имеется на спине и бедрах, а потому они должны отойти ему. На что жена возмущенно напомнила, что это она десять долгих лунных месяцев ходила с бременем и в муках родила то дитя, которое они выменяли на этого, а потому это ей должно выбирать, какую часть она хочет съесть. Казалось бы, у этих голодающих не должно быть сил спорить – они и ноги-то переставляли едва-едва, но вспыхнувшая ссора вдруг переросла в драку. И пока людоеды, вцепившись друг в друга, мерились остатками сил, выменянный ребенок покорно стоял рядом, без всякого выражения глядя на своих губителей. На его худом лице не осталось никакого чувства – только вечное оцепенение, будто он уже не соображает, что вокруг происходит и чего от него хотят.
Это зрелище стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Шэнь Цяо. Не думая долго, он бросился к ним и отобрал у четы ребенка. Муж и жена тут же прекратили драться и накинулись на него как на врага, что отнимает долгожданный обед. Другое дело, что противостоять обидчику они не могли, поскольку не ели уже несколько дней и были так слабы, что их могла уже поколотить достаточно крепкая женщина – что уж говорить о Шэнь Цяо?
Отбившись от четы, Шэнь Цяо развернул к себе ребенка и вдруг увидел, что его лицо ничуть не переменилось: ни тени облегчения или благодарности, ни слез горя, ни следа радости, что ему удалось спастись. Поглядев на него, Шэнь Цяо ласково к нему обратился:
– Как тебя зовут? Хочешь сперва что-нибудь съесть? – спросив, он уж было потянулся, надеясь взять ребенка за руку, но даже коснуться не успел. Тот, покачнувшись, повалился на землю и уже больше не шевелился.
Потрясенный случившимся, Шэнь Цяо торопливо склонился над ребенком, осмотрел и обнаружил, что тот уже мертв. Виной тому сердечная недостаточность – тяжкий недуг, который, как видно, мучил несчастного уже давно, и болезнь зашла слишком далеко. Потому-то ребенку было все равно, что его тащит куда-то чета людоедов, надеясь обглодать детские кости. Нищета, голод и болезнь до того измучили это дитя, что и небожители не сумели бы ему помочь. В конце концов он просто не выдержал и повалился замертво. И уже не имело значения, спасет его Шэнь Цяо или нет.
Веки ребенка сомкнулись не до конца, и в приоткрытых глазах навечно застыло тоскливое выражение – как будто немой укор этому жестокому миру. Маленькое тельце всюду покрывали рубцы, ребра так и торчали: пожелай их кто сосчитать, и это не составило бы никакого труда. Весь облик ребенка говорил, что за свою короткую жизнь он не знал ни одного радостного дня. Быть может, и сам не понимал, для чего рожден на одни лишь горькие муки.
Шэнь Цяо не мог отвести взгляда от его неподвижного тельца. Наконец он протянул руку и осторожно закрыл ребенку глаза. И в этот миг вдруг чья-то ладонь накрыла его собственную, чужие пальцы мягко собрали влагу с уголков.
– Помнится, даже предательство Юй Ая не вызвало у тебя слез. А теперь ты плачешь из-за ребенка, которого прежде не знал? – несколько удивился Янь Уши.
– Мне доводилось переживать всякое… Неудачи и тяготы я сносил без ропота… Но это дитя… Он ведь никому не причинил зла, и Небо дозволило ему родиться уж явно не для того, чтобы обречь на горькую муку… Как бы тяжко и горько ни приходилось, всяк должен иметь право на жизнь… Должна же быть надежда на избавление…
Скажи Янь Уши это кто-нибудь иной, и тот бы без тени сомнения назвал этого человека лицемером. Самому Демоническому Владыке и в голову бы не пришло поступить так, как поступил Шэнь Цяо. Однако, несмотря на очевидную бесполезность такого спасения, Янь Уши не испытывал к даосу презрения. Теперь что бы ни совершал Шэнь Цяо, это не вызывало у Янь Уши ни насмешки, ни удивления.
– Ты слишком наивен. Кто обязан давать эту надежду? Другие тоже хотят жить, им нужно думать о себе, так с какой стати им заботиться о ком-то еще? – справедливо заметил он.
Шэнь Цяо, придерживая ребенка, поднялся на ноги и с горечью сказал:
– Я хотел позаботиться о нем, но опоздал.
