Въ это голодное для многихъ время возникъ особый промыселъ.
Отцы семействъ — бывшіе учителя, судейскіе, чиновники, отставные военные, разоренные коммерсанты — потерявъ надежду на заработокъ, начали ѣздить по деревнямъ и обмѣнивать оставшіеся еще самовары, шубы и платье на муку, масло и яйца. Изъ всего этого матери готовили пирожки разныхъ величинъ, на разныя цѣны, съ разными начинками. Затѣмъ изъ сподручнаго матеріала сколачивался лотокъ, а то и просто бралась корзина, туда складывались завернутые въ полотенце пирожки, а безработные члены семейства выходили на улицу сбывать свой товаръ. Весь Крещатикъ, съ утра до ночи, былъ переполненъ этими коммерсантами.
Особенно хороша была одна пара купцовъ: онъ и она. Онъ, ростомъ всего одинъ аршинъ съ шапкой, въ гимназической шинелькѣ; она — немного постарше, въ коротенькой шубкѣ, изъ-подъ которой выглядывало коричневое гимназическое платьице.
Ясными глазами они смотрѣли на божій свѣтъ и чистыми дѣтскими голосами предлагали прохожимъ свой товаръ.
У нихъ брали очень охотно. Но купецъ былъ изрядная рохля, путался въ сдачѣ, и отъ недоумѣнія у него часто выступали на глазахъ слезы. Тогда ему на помощь являлась сестра: она распутывала вопросъ о сдачѣ, серьезно благодарила покупателей, а за одно ужъ заботливо застегивала отстегнувшуюся на шинелькѣ пуговицу и прятала подъ башлыкъ порозовѣвшіе отъ холода братцевы уши. И, приведя костюмъ своего компаніона въ порядокъ, она сама принималась грѣть собственнымъ дыханіемъ тонкіе иззябшіе пальчики. И оба они, братъ и сестра, врядъ-ли имѣвшіе вмѣстѣ двадцать лѣтъ, походили на два нѣжныхъ цвѣтка, вдругъ выросшіе на холодной и скользкой кіевской мостовой.
И, когда я смотрѣлъ на ихъ заботливо обвязанныя башлыками головы, черезъ паръ ихъ дыханія мерещилась ихъ мать, гдѣ то въ нетопленной комнатѣ поджидавшая возвращенія своихъ именитыхъ купцовъ.
Были и взрослыя дѣвушки-продавщицы. На обратномъ пути изъ цейхгауза я видѣлъ, какъ онѣ дежурили у подъѣздовъ освѣщенныхъ «кино», робкими голосами предлагая горячіе пирожки. Часто и очень часто, вмѣсто пирожковъ, у нихъ спрашивали что то другое;
вспыхнувши, со слезами на глазахъ, поспѣшно отходили онѣ всторону.
Все вокругъ было ужасно и отвратительно: погода, туманы, пьяная толпа, ярко освѣщенные плакаты, мрачныя боковыя улицы, трещавшіе по всему городу ружейные выстрѣлы, далекіе отблески орудій. Но всего страшнѣе казалась беззащитность этихъ робкихъ, застѣнчивыхъ и все же такихъ геройски-отважныхъ дѣвушекъ.
Иногда мы заходили съ Бродскимъ въ одну кофейную на Большой Владимирской. Владѣлицами ея являлись три дамы. У одной мужъ еще не вернулся изъ германскаго плѣна, у другой — пропадалъ гдѣ то въ Сибири, у третьей — на Кавказѣ. Мы выпивали тутъ по чашкѣ кофэ съ кускомъ хлѣба, и вели разговоры о настоящемъ и о томъ, что готовитъ намъ будущее. Въ кофейной было свѣтло и тепло; пріятно было посидѣть и посмотрѣть на хорошія женскія лица. И брали съ насъ, вѣроятно, за нашъ потрепанный видъ, вдвое дешевле, чѣмъ съ другихъ. Но и это удовольствіе можно было позволить себѣ только изрѣдка.
Однажды, на нашихъ глазахъ, въ кофейной произошла такого рода исторія. Пришелъ офицеръ-корниловецъ и, подойдя къ прилавку, сталъ выбирать пирожныя. Онъ уже былъ пьянъ, пошатывался, капризничалъ и говорилъ продавщицѣ непристойности. Въ этотъ моментъ вошелъ пожилой рабочій, постоянно бравшій здѣсь хлѣбъ. Когда онъ завертывалъ въ платокъ свою покупку, корниловецъ обернулся и увидѣлъ рабочаго.
— Ты почему не снимаешь шапки передъ корниловскимъ офицеромъ, грязная твоя образина?..
Рабочій что то отвѣтилъ, что именно, я не разслышалъ. Въ отвѣтъ, корниловецъ размахнулся и ударилъ рабочаго по лицу, сбивъ съ него шапку. Всѣ ахнули. Бросились къ офицеру. Тотъ выхватилъ револьверъ и ушелъ.
Минутъ черезъ пять, пришло двое другихъ корниловскихъ офицеровъ. Одна изъ хозяекъ разсказала имъ то, что произошло, и попросила, чтобы они убѣдили своихъ товарищей вести себя прилично. Офицеры переглянулись.
— Какъ онъ выглядѣлъ? — спросилъ одинъ изъ нихъ.
Имъ подробно описали наружность скандалиста.
— Мы знаемъ, кажется, всѣхъ нашихъ офицеровъ, находящихся въ Кіевѣ, но такого еще не встрѣчали.
— Но онъ былъ въ вашей формѣ...
— Это ничего не значитъ. На фронтѣ мы часто ловили большевиковъ въ офицерской формѣ.
Такъ и осталось невыясненнымъ, кто былъ этотъ корниловецъ.
* * *
