Тѣмь временемъ, дѣла моего квартирнаго хозяина шли все хуже и хуже. Изъ всей квартиры иногда протапливалась только столовая, такъ какъ отъ сырости тутъ буквально текло по стѣнамъ. Вода изъ водопровода шла чуть-чуть, а часто и совсѣмъ не текла. Электричество почти не горѣло; часа полтора свѣтились красноватыми ниточ ками угольки лампочекъ, а затѣмъ наступала кромѣшная тьма.
Хлѣбъ, который я иногда приносилъ съ собой, былъ большой подмогой, но это случалось не каждый день; по большей части, я самъ приходилъ голодный. Въ этомъ случаѣ я шелъ прямо къ себѣ въ комнату, дѣлая видъ, что я сытъ и ѣсть не хочу.
Въ такое благополучіе упорно не вѣрила одна Анна Егоровна.
Она сразу угадывала настоящее положеніе вещей. Подъ предлогомъ погрѣться, она звала меня въ кухню или же сама приходила ко мнѣ въ комнату, разспрашивала, какъ и что говорятъ о большевикахъ, а уходя добавляла:
— А я у васъ тарелку оставляю, кое что отъ обѣда осталось, такъ я вамъ разогрѣла.
Многимъ я обязанъ этой семьѣ и особенно этой сердечной русской женщинѣ: тѣмъ, что живъ, тѣмъ что не сталъ грабителемъ или налетчикомъ. Уберегла она меня отъ послѣдняго шага, на который толкаютъ человѣка отчаяніе и голодъ.
Однажды къ хозяевамъ пришла невѣста атамана Струка; она жила недалеко отъ Кіева, но уже за большевицкимъ фронтомъ.
Чтобы попасть въ городъ, она должна была сдѣлать крюкъ около двухсотъ верстъ. Она много поразсказала о своихъ встрѣчахъ съ большевиками. Тѣ, хотя и знали, кто она, тронуть ее не смѣли, они слишкомъ боялись ея жениха. По дорогѣ одинъ еврей сообщилъ ей, что Кіевъ уже большевиками взятъ; а другой, въ другомъ селеніи, увѣрялъ ее, что Кіевъ будетъ взятъ 1 декабря.
У большевиковъ, по ея словамъ, никакого подъема не было.
Крестьяне и сами красноармейцы втихомолку поносили совѣтскую власть. Удерживалъ всѣхъ лишь страхъ передъ комиссарами. Что дѣлалось на фронтѣ въ это время — никто не зналъ.
Газетъ не читали: у однихъ не было денегъ, другіе событіями не интересовались; заботъ и безъ того было слишкомъ много.
Но на фронтахъ, несомнѣнно, происходило что то важное:
уже со второй половины ноября, изъ-за Цѣпного моста, потянулись длинные обозы, направлявшіеся куда то къ югу. На улицахъ чаще стали появляться полураздѣтыя, больныя, смертельно усталыя фигуры.
Мимо нихъ равнодушно проходили другія фигуры, не имѣвшія, видимо, никакого отношенія къ арміи, но щеголявшія въ шнуро ванныхъ англійскихъ сапогахъ и перешитыхъ англійскихъ же шинеляхъ. Въ англійскомъ обмундированіи ходили не только мужчины, но и женщины. Это, очевидно, считалось особымъ шикомъ.
Зато ни на одномъ изъ несчастныхъ и часто просившихъ подаянія солдатъ и офицеровъ съ фронта, я не видѣлъ ничего англійскаго.
И хотя грозныя событія неотвратимо надвигались на Кіевъ, городъ веселился, какъ никогда. Пестрыя громадныя афиши возвѣщали о безчисленныхъ балахъ, концертахъ, спектакляхъ. Всѣ театры и кино были набиты биткомъ. Всѣ словно торопились жить. Залы, гдѣ давались балы и концерты, снаружи и внутри были залиты огнями, а весь городъ пропадалъ во тьмѣ. Увеселенія кончались поздно: на афишахъ часто можно было прочесть — музыка до 5 часовъ утра. И деньги на этихъ балахъ швырялись буквально безъ счета.
Гнусное было время... О будущемъ старались не думать, никто не хотѣлъ видѣть того, что ожидаетъ его впереди.
И все таки за это время у насъ были нѣкоторые успѣхи: двѣ или три роты нашего полка, съ ничтожными потерями, выбили большевиковъ изъ ихъ позицій у Вышгорода.
Потомъ, со стороны Фастова, изъ мѣстности, называемой Сорочій бродъ, къ намъ привели 43 красноармейца. Это была большевицкая застава, цѣликомъ перешедшая на сторону добровольцевъ.
Одѣты были красноармейцы въ свое собственное платье, съ теченіемъ времени превратившееся въ настоящія лохмотья. Сапогъ никто изъ нихъ не имѣлъ, нѣкоторые были обуты въ лапти, а у большинства ноги были завернуты въ тряпки. У многихъ дырявые полушубки и армяки были одѣты прямо на голое тѣло. Ихъ всѣхъ записали въ нашу роту. Первое время они дичились «золотопогонниковъ)) и «бѣлогвардейцевъ» и чувствовали себя неловко, но потомъ стали разговорчивѣе и откровеннѣе. У большевиковъ имъ было очень плохо, приходилось голодать и холодать.
— А главное, свободы никакой нѣтъ, — говорилъ самый общительный изъ нихъ, — все время чуешь, какъ за тобой слѣдятъ, слова лишняго проронить нельзя. Комиссары же, что псы лютые:
