— Все ли ты забралъ съ собой, Андрей? — спросила за обѣдомъ жена.
— Все, что у насъ тамъ было; даже гитару, старыя штиблеты и галоши.
— Хорошо. А то дѣти съ самой весны босикомъ ходятъ. Какія были — развалились, а новыхъ не на что купить.
Послѣ обѣда мы съ Андреемъ пошли въ садъ; Вова принесъ коверъ и постелилъ его на солнцѣ, а Тосикъ натрясъ намъ яблокъ. Мы съѣли фунта по четыре и вздремнули. Очнулись мы, когда солнце уже сильно склонилось на западъ.
— Вотъ она матушка провинція, — разсуждалъ Андрей, принимаясь за яблоки, — поѣлъ — спать хочется, поспалъ — ѣсть хочется.
Подъ вечеръ къ Брумамъ пришла жена мѣстнаго агронома и сообщила, что въ предмѣстьи Могилева большевиками убитъ ихъ общій знакомый, офицеръ Скоковъ. Я слушалъ разсказъ и клевалъ носомъ; Андрей иногда даже всхрапывалъ. Дама говорила много, долго и громко.
— Провинція вещь хорошая, — замѣтилъ Андрей, ложась спать, — но очень ее портятъ провинціальныя дамы. Ты какъ, Валеріанъ?
Но я уже не имѣлъ силы отвѣтить.
На другое утро жена Андрея взяла насъ съ собой на базаръ.
Вся площадь была покрыта возами; продавали телятъ, поросятъ, яйца, творогъ. Лавки тоже были открыты. По совѣту Андрея я купилъ полъ-дюжины рубашекъ. Раскаиваться въ этомъ мнѣ не пришлось: больше рубашекъ на продажу я въ Россіи не видѣлъ.
Кромѣ того, мы взяли еще хлѣба, огурцовъ, творогу, и всѣ, груженые, пришли домой.
Кто и какъ правилъ въ Тауцахъ, я не могъ хорошенько понять. Въ городѣ былъ Совдепъ, Исполкомъ, Комкомъ, Военкомъ, Совнархозъ, Здравкомъ и еще великое множество учрежденій съ сокращенными названіями.
Что означали эти слова — мнѣ разъясняли Вова и Тосикъ.
Особенно заинтриговавшее меня названіе — Собезъ оказалось соціальнымъ обезпеченіемъ, а на самомъ дѣлѣ — бывшей сиротской управой. Мои наставники пришли въ ужасъ отъ моего невѣжества и читали мнѣ лекціи о современномъ русскомъ государственномъ устройствѣ; попутно они также давали характеристики тауцкихъ заправилъ. Въ политикѣ Вова и Тосикъ знали много;
но, когда мнѣ съ ними пришлось коснуться алгебры и арифметики, то тутъ уже я пришелъ въ ужасъ. Старшій —Вова, переходилъ въ ІУ классъ, Тосикъ въ III; оба имѣли передержки по математикѣ и оба знали очень мало. Не ихъ была вина. За три года они перемѣнили три училища, а тутъ еще революція.
— Мы сами знаемъ, что ничего не знаемъ, — говорилъ бойкій Тося, — попали изъ Варшавы въ Москву — училище на другомъ концѣ города, часъ надо было ѣхать до него, уроки по другому, учителя незнакомые. Въ классѣ насъ 55 человѣкъ было; къ концу такъ становилось душно, что нѣкоторые въ обморокъ падали.
— Ну, ты радъ ужъ оправдаться, — заворчалъ Андрей, — принеси-ка намъ лучше грушъ.
Тосикъ ушелъ.
— Трудно съ дѣтьми, — продолжалъ Андрей, — въ Варшавѣ изъ-за войны занятія шли кое-какъ, въ Москвѣ намъ всѣмъ пришлось въ одной комнатѣ жить. Плохія были условія. Потомъ жена сюда переѣхала, дѣтей въ здѣшнее реальное помѣстила;
каждый разъ надо было мѣнять учебники, а тутъ, въ Тауцахъ, и совсѣмъ книгъ нѣтъ. Теперь говорятъ, большевики всѣ школы посвоему хотятъ передѣлать. Что будетъ съ дѣтьми, не знаю.
И, кромѣ того, они не имѣли на зиму теплой одежды и обуви.
Андрей тоже ходилъ въ полуразвалившихся ботинкахъ и, хотя самъ первый смѣялся надъ этимъ, но не особенно весело.
Вѣрилось все-таки, что въ концѣ концовъ, разумный порядокъ образуется. Пока же мы съ Андреемъ «налаживали» жизнь.
Подъ этимъ онъ подразумѣвалъ главнымъ образомъ «принятіе пищи» въ опредѣленные часы. Все остальное должно было получиться само собой. И мы оба были настолько тощи и слабы, что съ насъ никто ничего большаго и не спрашивалъ, хотя, къ сожалѣнію, изъ всей нашей колоніи служилъ только Брумъ, въ бывшей земской управѣ, и того, что онъ получалъ, не хватало на хлѣбъ для его собственной семьи.
Начинался нашъ день съ того, что Андрей открывалъ ставни и докладывалъ какая погода; потомъ все мужское населеніе умывалось на дворѣ холодной водой. Утренняя свѣжесть, чистое небо, ясное солнышко, запахъ яблокъ, разговоры куръ во дворѣ приводили насъ въ телячій восторгъ.
