Въ воздухѣ уже носилась паутинка, высоко въ небѣ пролетали стайки журавлей, аистовъ, гусей. Все это тянуло къ югу. Мы ходили на базаръ, ѣли, спали и желали только одного, чтобы это блаженное состояніе длилось безъ конца. Проходя по городу, мы видѣли съ Андреемъ много молодыхъ людей въ пышныхъ френчахъ и новенькихъ рейтузахъ. У нѣкоторыхъ небрежно свисалъ изъ кармана револьверный шнуръ. Другіе носили шашки, кортики; всѣ звенѣли шпорами. У многихъ было столько колецъ, что не сгибались пальцы.
Это были мѣстные правители. Они чинно ходили по улицамъ, подавленные, видимо, собственой значительностью. На насъ они не обращали вниманія. Зато Андрею ихъ видъ внушилъ мысль, что намъ поскорѣе надо прописаться, чтобы получить право на продовольственныя карточки. Отправились въ милицію.
Милиціонная канцелярія помѣщалась на краю города, въ сѣромъ просторномъ домѣ подъ высокими, стройными тополями.
Въ большой комнатѣ, куда мы вошли, стояло два ломберныхъ стола, три кухонныхъ и одинъ письменный, крытый синимъ сукномъ.
На столахъ грудами лежали дѣла бывшаго полицейскаго Управленія. Мы обратились къ пожилому человѣку въ потертомъ костюмѣ, который съ озабоченнымъ видомъ шныряль между столами.
Это былъ шефъ канцеляріи, видимо, бывшій полицейскій служащій. Андрей изложилъ ему нашу просьбу.
— Обратитесь къ товарищу комиссару, какъ онъ, — и шефъ указалъ на дверь въ сосѣднюю комнату.
Мы постучались и вошли.
За маленькимъ хрупкимъ столикомъ, на которомъ стояло овальное зеркало, сидѣлъ въ матросской шапочкѣ товарищъ комиссаръ.
Онъ любовался на свое отраженіе и попутно выдавливалъ на носу угри. Когда мы вошли, комиссаръ оторвался отъ зеркала и, замѣтивъ, что мы безъ фуражекъ, самъ снялъ свою шапочку и положилъ ее передъ зеркаломъ. Мы объяснили цѣль нашего прихода.
Комиссаръ сдѣлалъ нѣсколько указательныхъ жестовъ на дверь:
— Вы того, товарищи, какъ дѣлопроизводитель, а я согласенъ....
Этимъ нашъ пріемъ и кончился.
Получивъ разрѣшеніе на пребываніе въ городѣ, мы отправились въ Компродъ, гдѣ выдавались продовольственныя карточки.
Компродъ занималъ домъ въ центрѣ города, противъ городского парка. На двери была бѣлая эмалированная табличка съ отбитымъ угломъ: «Sage-femme. Принимаетъ больныхъ на дому, а по надобностямъ выѣзжаетъ». Пониже хлѣбнымъ мякишемъ былъ приклеенъ лоскутокъ бумаги: «Комиссаріатъ продовольствія».
Андрей нажалъ на ручку. Дверь оказалась запертой. Я дернулъ за какую-то ржавую проволоку. Гдѣ-то загремѣлъ колокольчикъ.
— Лія, посмотри, какая это сволочь звонитъ, — донеслось изъ раскрытаго окна. Послышались шаги, съ грохотомъ упалъ засовъ. Въ полу-открытую дверь выглянула косоглазая, босая дѣвочка... Отъ нея потянуло кухней.
— Вамъ кого, товарищи?
— Мы за карточками.
Дѣвица снова закрыла дверь и снова зашлепала ногами.
Черезъ минуту пришла полная, въ синемъ шелковомъ платьѣ, черноволосая женщина.
Узнавъ фамилію Андрея, она разсыпалась въ извиненіяхъ.
— Входите, входите, пожалуйста. Мы съ мужемъ думали, что это мужики пришли; ихъ теперь къ намъ столько шляется, что и сосчитать нельзя. Одинъ сахару проситъ, другой — кожи на сапоги, у третьяго хлѣба нѣтъ, у четвертаго лошадь реквизировали. Всѣ къ намъ обращаются. Сами же везти въ городъ ничего не хотятъ... А вашу жену, госпожу Тикъ, я хорошо знаю. Прекрасная женщина....
Выяснилось, что въ Компродѣ комиссарила коллегія — Леля Нарциссовыя, она же и sage-femme,— и супругъ ея Антонъ Марковичъ.
Оба они оказались людьми услужливыми и въ пять минутъ написали намъ карточки на муку, на сахаръ, на керосинъ и на разныя другія благости, на которыя имѣлъ право всякій гражданинъ Р.С.Ф.С.Р.
— Теперь идите скорѣе въ Продкомъ, можетъ быть, что-нибудь и удастся получить, — посовѣтовала на прощаніе Леля Нарциссовыя.
Изъ Компрода отправились въ Продкомъ или иначе говоря, въ продовольственный комитетъ. Продкомъ помѣщался въ самомъ большомъ домѣ на базарной площади, по сосѣдству съ синагогой.
На крыльцѣ мы встрѣтили двухъ крестьянъ.
— Привезъ я старшему, — говорилъ одинъ, — масла, муки, яицъ, все какъ по уговору; спрашиваю — а сапоги когда? «Приходи завтра». Прихожу я это на-завтра, сегодня, значитъ, а онъ — «нѣтъ сапогъ, подожди до зимы»; далъ вотъ кожи, только, изъ нея и подметокъ не выкроешь....
Мы вошли въ переднюю. Въ большой залѣ и въ смежныхъ съ ней комнатахъ за разнокалиберными столами сидѣла уйма людей.
И, хотя здѣсь были мужчины и женщины, пожилые и молодые, всѣ походили одинъ на другого, словно это былъ одинъ кланъ.
