Онъ оторвалъ отъ книги талончикъ, что-то написалъ на немъ, подписался, стукнулъ внизу печатью и подалъ.
— Вотъ, ступайте въ гостиницу рядомъ. Одна комната на двѣ недѣли для двоихъ.
Мы переѣхали. Номеръ былъ не особенно большой и не особенно чистый. Агрономъ устроился на кровати безъ тюфяка, съ одной пружинной сѣткой, а я предпочелъ занять возвышенное плато изъ двухъ столовъ.
Тутъ насъ обысками и провѣрками не тревожили, можетъ быть, оттого, что въ гостиницѣ жило много именитыхъ лицъ. Рядомъ черезъ стѣнку, помѣщались командиръ пѣхотной бригады и начальникъ тяжелаго дивизіона. Жили они дружно и, по вечерамъ, командиръ бригады подыгрывалъ на гармошкѣ, а начальникъ дивизіона пѣлъ:
Ночкой темной Да я боюся, Проводи меня, Маруся...
И оба вмѣстѣ:
Провожала — жалко стало, Проводила — позабыла....
Послѣ этого звенѣли рюмки, и слышался громкій жевъ и чавъ.
Къ военнымъ часто заходилъ высокій, сухой человѣкъ, съ какими-то паршами на лицѣ, всегда густо напудренный; къ гостиницѣ «паршивый» всегда подкатывалъ на лихачѣ. Мнѣ нѣсколько разъ пришлось встрѣтиться съ этимъ субъектомъ на лѣстницѣ. Его глаза, узкіе, сѣрые, горѣли страннымъ огнемъ — затаеннымъ, нездоровымъ, тлѣвшимъ гдѣ-то глубоко въ душевномъ подсознаніи.
Отвратительныя, красноватыя болячки, присохшіе отъ пудры струпья вызывали тошноту. Казалось, что, ни на что особенно не глядя, онъ видѣлъ все передъ собой. Однажды, спускаясь ему навстрѣчу, я полѣзъ въ карманъ за платкомъ. Невообразимо быстрымъ движеніемъ онъ схватился за револьверъ; увидѣвъ платокъ, онъ такъ же быстро опустилъ руку.
— Одинъ изъ главныхъ въ Чекѣ, — шопотомъ объяснилъ швейцаръ, — изъ тѣхъ, что обвиняемыхъ допрашиваетъ. Въ народѣ кажутъ — жестоко допрашиваетъ: кипяткомъ шпаритъ, пальцы выкручиваетъ, кожу сдираетъ. Каждый вечеръ уходитъ на работу, въ домѣ Бродскаго. Которые вокругъ живутъ — что ночь, крики слышатъ.
И этотъ трусливый чекистъ, съ глазами садиста, любилъ самыя сентиментальныя вирши. Тренькая на балалайкѣ, онъ съ чувствомъ выводилъ:
И никто изъ друзей моихъ вѣрныхъ Не заплачетъ надъ гробомъ моимъ....
Только ты, моя дорогая, Ты заплачешь надъ гробомъ моимъ....
Кромѣ этихъ лицъ, въ гостиницѣ жили матросы и другая большевистская знать.
Вскорѣ послѣ переѣзда ко мнѣ зашелъ Картъ.
— Говорилъ я съ сестрой относительно васъ, а она — съ профессоромъ. Дѣло такое, что перевязокъ и лекарствъ не хватаетъ для красной арміи, такъ что для частныхъ лицъ совсѣмъ ничего не остается. Потомъ, все время идетъ эвакуація — никто изъ врачей не увѣренъ въ своемъ мѣстѣ. Васъ могутъ прооперировать, а потомъ бросить на произволъ судьбы.
Я не зналъ, что дѣлать.
Вмѣшался агрономъ.
— Подождите-ка лучше, пока обстоятельства не перемѣнятся.
Дѣла большевиковъ идутъ неважно. Подъ нашимъ балкономъ проходитъ военный телефонъ; какъ мы переѣхали, проводовъ было множество, а теперь, что ни день, сматываютъ двѣ-три линіи.
Это была правда: съ каждымъ днемъ сѣть проволокъ на нашемъ домѣ становилась рѣже.
Я рѣшилъ заняться болтами и машинкой.
— Какое учрежденіе вамъ нужно, никто не скажетъ, потому что никто не знаетъ, — разсуждалъ агрономъ, идя со мной по Крещатику, — ни Марксъ, ни Энгельсъ, ни самъ Ленинъ. Развѣ только спекулянты. Но они своихъ секретовъ никому не открываютъ. Я же думаю, что лучше всего начать съ тѣхъ канцелярій, гдѣ частица «жел», т. е. желѣзо встрѣчается.
И мы вошли въ подъѣздъ большого, роскошнаго дома, съ матерчатымъ плакатомъ подъ нижнимъ балкономъ: Завкомжелтрестъ.
Мы поднялись на третій этажъ и вошли въ дверь, на которой было написано: — просятъ говорить ясно, коротко и точно.
— Вотъ сюда значитъ, — сказалъ агрономъ.
Большая комната, гдѣ мы очутились, была перегорожена барьеромъ на двѣ половины. Въ ближней — стайкой, какъ пескари въ рѣчкѣ, толкались просители; во второй, — на подобіе налимовъ подъ корягами, сидѣли сонные, млѣвшіе отъ жары служащіе. Похожая на щуку, высокая, сухая женщина въ черномъ халатѣ поверхъ платья и въ пенснэ на носу ходила у барьера, рылась въ папкахъ и допрашивала посѣтителей. Увидѣвъ насъ, она раскрыла щучій ротъ и строго спросила:
— По какому дѣлу?
— Да я за болтами, — и смиренно протянулъ ей бумагу.
Она прочла бумагу, положила ее на столъ и опять занялась своими папками. Мы отошли въ сторону. Минутъ черезъ десять откуда-то изнутри вышелъ мужчина среднихъ лѣтъ въ сѣромъ англійскомъ костюмѣ и дорогихъ желтыхъ ботинкахъ.
— Много народу сегодня? — спросилъ онъ у женщины въ халатѣ.
— Человѣкъ двадцать.
