Мы вошли въ большой, богато отдѣланный магазинъ. Но товаровъ въ немъ было не густо. Изъ-за прилавка намъ навстрѣчу поднялась красивая продавщица.
— Елизавета Николаевна, какъ живете? — спросилъ ее агрономъ, — все еще торгуете?
— Къ концу, Иванъ Яковлевичъ, идетъ все. Какъ вы въ Кіевѣ опять?
— По дѣламъ пріѣхалъ, въ командировку съ коллегой. Прошу любить и жаловать.
— Чѣмъ можно служить вамъ?
— Для дѣтей какао хотѣлъ бы взять.
— Какао-то у насъ еще есть. Какъ вамъ: по карточкѣ или безъ карточки?
— А что это значитъ, по карточкѣ?
Продавщица объяснила, что часть товара взята у нихъ на учетъ; фирма можетъ продавать его только по опредѣленной цѣнѣ по карточкамъ изъ Комкома (Коммунальный Комитетъ). Часть же, не взятую на учетъ, можно было продавать по вольной цѣнѣ и безъ карточекъ.
— Мнѣ ужъ безъ карточекъ дайте, пожалуйста, — попросилъ мой спутникъ. — Не взять-ли еще бутылку вина, — думалъ онъ вслухъ, глядя на бутылку сотерна, пока продавщица отвѣшивала какао, — люблю виноградный сокъ, особенно, если онъ хорошій.
— Вино все на учетѣ, публикѣ отпускаемъ только удѣльное и то по докторскимъ свидѣтельствамъ, для больныхъ.
— Кто-жъ пьетъ-то другія вина?
— Народные комиссары. Ваковскому каждый день берутъ пять-шесть бутылокъ шампанскаго и дорогихъ винъ, не считая икры, балыка и другихъ деликатесовъ. Другіе комиссары предпочитаютъ коньякъ, водки, ромъ. Наверху пьянство поголовное идетъ. А особенно чекисты; фирму заставили для нихъ чистый спиртъ держать.
— Чека больше насчетъ кокаина, — замѣтилъ мой спутникъ.
— Все тамъ — и спиртъ, и вино, и кокаинъ, — отвѣтила продавщица.
— Воображаю, что они творятъ подъ такими парами.
Продавщица махнула рукой.
— Только на однихъ Липкахъ семь чрезвычаекъ. Всѣ биткомъ набиты... Пытаютъ, убиваютъ и нисколько не стѣсняются. Въ анатомическомъ театрѣ полѣнницы изъ труповъ сложены...
— Ну, будьте здоровы, — попрощался агрономъ, — всякаго благополучія.
На улицѣ мы оба остановились передъ зеркальной витриной.
Тамъ, за толстымъ стекломъ былъ выставленъ портретъ Троцкаго въ натуральную величину. Волосы и глаза художникъ сдѣлалъ ему красными. Были и другіе: Ленинъ, Раковскій, Затонскій, но доминировалъ Троцкій. Ленинъ, съ монгольскимъ лицомъ казался слѣпымъ.
Раковскій съ бритой, пухлой физіономіей, выглядѣлъ шуллеромъ.
— Хорошая семейка, — сказалъ послѣ минуты молчанія агрономъ, — Ленинъ видитъ и не видитъ, и нижняя губа у него вотъ-вотъ отвиснетъ, какъ у настоящаго ramoli; съ Раковскимъ, конечно, играть въ карты не слѣдуетъ; но отвратительнѣе всѣхъ вотъ этотъ, — и онъ глазами указалъ на Троцкаго, — а, какъ бы то ни было, они правятъ Россіей...
Я глядѣлъ на острую, хищную, жестокую и трусливую морду Троцкаго и думалъ, что скажетъ о всѣхъ нихъ исторія черезъ двѣсти-триста лѣтъ.
Мы пообѣдали въ небольшой кондитерской и прошли въ Купеческій садъ.
До насъ ясно долетала артиллерійская стрѣльба.
— Съ двухъ сторонъ — съ одной Деникинъ напираетъ, съ другой Петлюра, — прислушался агрономъ, — придется, видно, большевикамъ Кіевъ бросить. Недаромъ они суетятся.
На Днѣпрѣ стояло много пароходовъ, старыхъ, ободранныхъ, но кое-какъ еще двигавшихся. По Александровскому спуску къ пристанямъ тарахтѣли ломовики, перевозя ящики, станки, какія-то кипы, наконечники для шрапнелей.
— Надо и мнѣ алямезониться, не могу семьи покинуть, — сказалъ агрономъ, — пойдемъ завтра за вашей машинкой; ее вамъ, конечно, не отдадутъ. Потомъ сходимъ въ Цикъ, за сѣменами; ихъ мнѣ тоже, какъ своихъ ушей, не видать, значитъ, и валандаться тутъ нечего.
Мы посидѣли, потомъ искупались въ Днѣпрѣ и отправились къ себѣ.
На слѣдующее утро я направился въ Исполкомъ, въ отдѣлъ по возврату задержанныхъ вещей. Помѣщался Исполкомъ въ Grand Hôtel’s. Нѣсколько красноармейцевъ съ винтовками дежурили у входа, другіе лѣниво слонялись по громаднымъ корридорамъ гостиницы. Я долго путешествовалъ съ этажа на этажъ, изъ одной комнаты въ другую. Наконецъ, все-таки, удалось найти то, что мнѣ было нужно.
Отдѣленіе занимало двѣ большихъ комнаты. За столами сидѣло штукъ десять дѣвицъ разной масти. Однѣ щелкали на машинкѣ, другія разбирались въ ворохахъ бумагъ, а большинство ничего не ву дѣлало. Въ открытыя окна иногда влеталъ полновѣсный гулъ далекой мортиры; въ тонъ ему тихо отзывались оконныя стекла. Въ первой комнатѣ, посрединѣ стоялъ большой деревянный ящикъ.
