Она перелистывала страницы, которые знала наизусть, и тут ее пальцы остановились на одной из них. Напротив фраз, которые она добавила сама несколько недель назад, появились новые. Жюльетта широко раскрыла глаза. Этого не может быть. Могло ли случиться так, что она их не заметила раньше? Девушка опустилась на пол, прислонилась к стеллажу с книгами и стала жадно, затаив дыхание, читать новые предложения. Тот же самый почерк, шаткий и немного неровный. Присмотревшись внимательнее, она поняла, что их фразы перекликаются друг с другом.
Там, где Жюльетта написала:
прямо напротив было добавлено:
Там, где она на левой странице написала:
на правой ей ответили:
Она попыталась посмотреть на это отстраненно, но трудно было не заметить, что это не просто совпадение.
У Жюльетты по коже побежали мурашки. Она выпрямилась и подняла голову, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает. Проход между стеллажами был пуст, в библиотеке царила тишина. Было слышно только, как помощница библиотекаря стучит по клавиатуре компьютера.
Неужели эта фраза была обращена к ней? Из тетради выскользнула закладка и упала ей на колени. Она взялась кончиками пальцев за маленький кожаный прямоугольник. На нем было написано черным фломастером:
Сердце Жюльетты заколотилось. Она захлопнула тетрадь, не забыв вложить в нее закладку. Затем она быстро вернула тетрадь на место.
Слегка неуклюже она села на велосипед и пожалела, что Нур не ждет ее в гостинице. Жюльетта вывалила бы все свои страхи, сомнения и вопросы на стол, кучей, прямо на середину газетного листа. Вместе они нашли бы ответы, спрятанные в стручках фасоли, под листьями салата, в луковой сердцевине. Они подрезали бы корни, которые опутывают ее лодыжки, мешая ей расти и дышать. И тогда под грязной шелухой обнаружилась бы Жюльетта, которая все еще пытается взлететь, скрытая под отвратительными лохмотьями, призванными защитить ее от великого безумства под названием жизнь.
Каждый день Жюльетта проживала со страхом. Она смирилась с ним, свернувшись калачиком в том небольшом пространстве, которое он ей оставлял. Она привыкла к его вспышкам, к его бесконечным обострениям, приучилась видеть угрозу повсюду. «Помни», – шептал ей страх. И всего несколькими словами возвращал Жюльетту к здравому смыслу. Но она знала: если бы Полетта была здесь, она накричала бы на нее, потребовала бы прекратить немедленно все проволочки, ничего не откладывать на потом. «Полюбите себя! – приказала бы она ей. – Полюбите себя так, как никто другой вас не полюбит! И заботьтесь о себе как мать. Только любя себя, мы однажды сможем полюбить других. Что вы теряете, если попробуете?» «Ничего и в то же время все», – ответила бы девушка. Именно этого «всего» Жюльетта и боялась, такого неуловимого, темного и ускользающего.
Она прислонила велосипед к стене гостиницы. Гравий захрустел под ее ногами, и она вошла в ресторан. Месье Ивон, уже вспотевший за своими кастрюлями и сковородками, прокричал ей из кухни дежурное меню. Она поспешно протерла грифельную доску мокрой губкой, сожалея, что не может сделать то же самое с этой чертовой тетрадью.
Полетта открыла глаза.
Теперь каждое утро рядом с больничной койкой ее ожидал месье Жорж, улыбающийся и чисто выбритый. Иногда она держала глаза закрытыми чуть дольше, чтобы насладиться запахом его одеколона, который смешивался с теплым и успокаивающим ароматом свежих круассанов, которые старик приносил из булочной.
– Вы хорошо спали? – спросил он, нежно обнимая ее ласковыми глазами.
– Как младенец! – ответила она, прикрывая платочком свою ночь, полную бессонницы и кошмаров.
Затем, как обычно, он почитал газету, стараясь выбирать только те заголовки, которые могли ее позабавить. Потом рассказал ей о последних проделках Ипполита и Леона, немного путаясь в деталях, которые он узнал накануне от Жюльетты. Та каждый вечер красочно описывала ему события, происходящие в гостинице. Месье Жорж, который проводил в больнице больше времени, чем у месье Ивона, в ответ с воодушевлением докладывал ей о состоянии здоровья мадам Полетты. По его словам, она полна сил и уже совсем скоро вернется к ним.
