– Присоединился к засаде на боковой улице, застрелил мужчину в полицейской форме, затем портовую проститутку с «браунингом», – виновато улыбаюсь и отмечаю в который раз, что зажившие послеоперационные шрамы не затрудняют мимику. Теперь я больше похож на покойного арийца, чем на Теодора Неймана. – Антон с каким-то толстяком двинул наутёк. Прикрыл их неуклюжее убежище. В общем, операция признана успешной, я лично ликвидировал двух красных… Чёрт. Наверно, скоро стану чемпионом ГБ в стрельбе по своим.
– Не станешь! – тёмные еврейские глаза Серебрянского смотрят грустно и строго. – В Москве сейчас такой чемпионат…
– Слышал, да.
– Половина СГОНа под стражей. Ежов, ничтоже сумняшеся, каламбурит – сгоняй в кучу новых. Будто это комсомольский набор: кинул зов и навербовал профи экстра-класса. Вот где ответ на твой вопрос, почему не нашлось никого другого, чтобы вытаскивать Антона из ловушки. Людей катастрофически не хватает!
Повисла пауза. Мы сидим и молча думаем. Как мне кажется – об одном. Арестован Ян Берзин, предпоследний патриарх советской разведки. Последний ветеран безмолвно курит передо мной.
Сегодня полетели к чёртовой матери все правила секретности. Я могу спрашивать о чём угодно, с расчётом получить если не совсем правдивый, то, по крайней мере, вполне толковый ответ.
– Волльвебер меня видел. Даже если не срисовал, достаточно обмолвиться после ареста, что в Гамбурге эсэсовский офицер прикрыл ему отход, – и мне конец. Возвращаться в рейх опасно, из-за той истории я как на бомбе с тикающим часовым механизмом. Здесь имею шанс присесть в соседнюю камеру с Берзиным. Скажи, дядь Яша, зачем оно нам?
Наверно, многие начальники на его месте разразились бы идеологически выверенной болтовнёй о долге, чести, Родине и иных ценных, но слишком уж заезженных вещах. Не думаю, что Серебрянский меня разочарует.
Он смотрит долго, оценивающе. Быть может, просчитывает вариант скомандовать «руки за голову» и выдернуть волыну?
– Вот что, Тео. Скажу тебе одну вещь, которую понял, когда узнал о расстреле Артузова. Честно признаюсь – было страшно. Каждый день ждал приказа об эвакуации в Москву и очень тёплой встрече. Даже сейчас, ради тебя, летел в Союз с опаской. Опытный шпион-нелегал способен раствориться бесследно, сменить страну, облик… Ты, продержавшийся полтора года у нацистов, запросто сбежишь, оборвав концы.
Он умолкает, выпуская к засиженному мухами потолку сизую струю сигаретного дыма.
– Но вы не исчезли.
– Так приказа не поступило.
– А если…
– Полетел бы в Москву! – Серебрянский откинулся на стуле, по уши накачанный и чаем, и куревом. – Там будь что будет. Только за жену тревожно. Она из старого состава СГОНа.
– Почему всё-таки в Москву?
– Когда Ежов уничтожил Артузова, начались аресты в ИНО и в Разведупре армии, я вдруг подумал: как себя чувствует изгой-беглец? Даже если устроился хорошо, перестал бояться обнаружения.
– Лучше, чем во внутренней тюрьме НКВД.
– Хохмишь? Ничто тебя не меняет, даже другая внешность.
Я каюсь: грешен, мол, горбатого могила исправит. Но Серебрянскому мои мелкие грешки до лампочки. Он исповедуется! Попади диктофонная запись его речей в ГБ… Какая запись, достаточно рапорта, и страшный сон про соседнюю с Берзиным камеру моментально сбудется. Или про соседнюю с Артузовым могилу. Но, видимо, наболело.
– Под чужой фамилией, в чужой шкуре, в чужой стране… Беглец навсегда остаётся нелегалом. Пожизненно! А в любом шпионе теплится надежда однажды вернуться с холода. Домой. Потому что в другую страну или в другой ипостаси – это просто новое внедрение. Пусть времена суровые. Но ещё одного СССР на планете не сыщешь. Даже если переметнёшься, Англия, Франция или рейх никогда не станут домом. «Вторая родина» – глупая легенда для перебежчиков. Родина – от слова «родиться». Появляемся на свет и умираем мы лишь однажды.
Красиво излагает. Я тоже что-то подобное ощутил, но не сумел бы точно сформулировать.
– А если меня срочно вызовут в Москву?
– Приказ есть приказ, – пожимает плечами мой парадоксальный коллега. – Когда и как его исполнять, решай сам. Сейчас нужно время, чтобы в Центре всё утряслось и стало на место. У происходящего наверняка есть какой-то скрытый смысл. Жаль, что я его не улавливаю.
Ага. Если перевести намёк с хитрого еврейского на русский язык, обнаруживается совет: игнорировать отзыв в Москву, но не предавать ИНО и тянуть время, авось всё само образуется. Страусиная политика. Но мудрая. Потому что альтернатива – ехать в Москву, там мочить Слуцкого за смерть мамы – мудростью не блещет.
С опасной темы разговор соскальзывает на обычные деловые, словно мы оба устали бродить по лезвию ножа. Я рассказываю о задании СД: наладить канал информации о частях РККА, дислоцированных вдоль польской границы.
– Почему вы, а не абвер? – живо интересуется Серебрянский.
– Они нередко дублируют друг друга, конкурируют, Гейдрих строит козни Канарису. Плюс мой так называемый дядюшка загорелся идеей опробовать меня во всех видах спецопераций. Вот чисто разведывательная задача, вербовка осведомителя на территории потенциального противника.
