– Забавно, – первый раз за вечер мой собеседник улыбается уголком рта. – Неужели твои шефы не знают, что германцев здесь терпеть не могут ещё с мировой войны?
– В курсе. Поэтому граф предложил вспомнить кое-что из моего юношеского опыта, когда летом приезжал в Минск к бабушке. Тут смесь разных народов – белорусы, поляки, евреи, русские. Панам до сих пор благоволят многие, несмотря на агитацию про «белополяков».
– Будешь вербовать от имени дефензивы? Одобряю. И даже подкину тебе информатора.
Подарок так подарок!
– Спасибо, но лучше без этого. Я уж усвоил, что количество людей, обо мне осведомлённых, в геометрической прогрессии увеличивает шанс провала. Боря и капитан Чеботарёв сдали бы меня за секунду, попав на вечеринку в гестапо.
– Не трусь. Прими как официальный приказ. На дезе не спалимся. Девяносто процентов будет правдой – несекретной или не приносящей ущерба армии. Сдашь агента другому куратору, через полгода наш человек сам оборвёт связь. Устраивает?
– Если это официальный приказ, то слово «устраивает» лишено смысла. Исполняю.
Яков перегибается через стол и кладёт тёплую ладонь на мой кулак.
– Не дуйся. Делаем серьёзное дело. Немцы ещё от Версаля не очухались, а туда же – прощупывать армии соседних стран. Воевать с нами собрались, что ли?
– Если верить «Майн Кампф», то не только с нами.
– Веры им нет ни в чём… – он перескакивает на неприятный для меня момент. – Что мне доложить по поводу Валленштайна?
– Хорошо, что понимаете – докладывать нечего. Приёмный дядюшка прёт в гору по карьерной лестнице, захлёбываясь от восторга. Вербовать его – чистое безумие.
– Да, перемудрил Слуцкий. Шпион открылся тебе в камере? Достаточно! Отличная зацепка тащить в подвал и колоть.
– План был скороспелый, глупый.
– Мой? – Серебрянский смотрит испытующе, не взялось ли яйцо учить курицу.
– Нет, Слуцкого. Бежать из тюрьмы, вычислять агентурную сеть Валленштайна, потом склонять его к сотрудничеству под прессом шантажа: абвер узнает, что он якобы сам сдал своих нелегалов ради спасения шкуры. Граф не того сорта. Не сломается.
Глаза моего собеседника задумчивы.
– Смотря как преподнести. Например: офицер абвера после провала бежит из советской тюрьмы в сопровождении агента НКВД. Это любую карьеру разрушит. Нужно шантажировать! Но тонко.
– Не буду! – я упрямо склоняю голову вперёд.
– Что набычился? А ну, договаривай!
– В абверовской школе предупреждали: если полевой агент вербанёт высокую шишку из стана врага, то этим агентом легко пожертвуют ради спокойствия ценного источника. Не надо меня убеждать, что советская госбезопасность работает по другим законам!
– Хочешь сам сделать карьеру у нацистов и выбиться в ценные источники?
Подзуживает… Будто мне приятно носить свастику на рукаве.
– Но мне же приказано крепко ввинтиться, ждать очень большого задания: вроде как разрушить важный объект или грохнуть кого-то из нацистских бонз.
– Команды на диверсию или ликвидацию я не дам. Пока не дам. Ты – секретный запасной козырь в рукаве нашей разведки.
Только странно, что секретного козырного короля вытаскивают из рукава для спасения валета. Например, Волльвебера.
Серебрянский вдруг встаёт. За окном усилился снег. Учитель опирается о подоконник и смотрит на сугробы, прикрывшие непролазную грязь улицы Республиканской.
– Знаешь? Я в Минске родился. Давно тут не был.
Наверное, вернулся и увидел, что здесь по-прежнему не Париж. Это я про себя. Вслух выражаюсь сдержаннее, чтоб не ранить его местечковый патриотизм.
– Кое-что меняется. Трамвай пустили.
Мимо цели. Серебрянский ведёт разговор о другом.
– Люди оккупацию помнят. И то была кайзеровская армия, не СС. Впрочем, я не собираюсь рассказывать, что такое СС и что натворят истинные арийцы, дорвавшись до низшей расы. Сочувствую, тяжко отираться в такой компании. Но… – мой собеседник отрывается от созерцания снежного пейзажа. – Но тебе предстоит ещё и внедрение к англичанам.
– Да. Как только Колдхэм с племянницей вернутся в рейх.
Он утвердительно опускает веки.
– Двойному агенту трудно. Ты будешь тройным!
– Это приказ. Так что слово «устраивает»…
– …Не имеет смысла. Что же, тебе виднее. Кстати, Тео!
– Да?
– Не держи зла на Слуцкого. Он чиновник, карьерист, как разведчику ему далеко до Артузова и Шпигельгласа. Но в душе мужик неплохой. Его мама была знакома с твоей минской бабушкой.
– Почти родственник!
– Не иронизируй. Думаю, он пытался обеспечить тебе надёжную легенду, перестарался. Кстати, твой отец жив-здоров, по-прежнему рисует чертежи в шарашке. Через пять лет после ареста будет выпущен досрочно.
То есть летом сорок первого года. Отлично! Лучше мне ему на глаза не попадаться.
– Спасибо! Волнуюсь за него. О свидании, конечно, не может быть и речи?
– Безусловно. Возвращайся в Берлин.
Снова в пекло…
