Адам чувствует, как у него начинают дрожать руки. Мог ли Коул говорить правду? Мог ли у него быть кто-то со стороны, как они предполагали? Но как? Как он общается с ними, как говорит им, что делать?
Он откашливается.
– Кто убивает за вас, доктор Коул?
Тот смеется.
– Сказать вам и так рано испортить такую забаву? Прежде чем мы закончим?
– Вы никогда не досчитаете до двадцати, Элайджа. Мы остановим вас задолго до этого.
Тот качает головой.
– О, эта самонадеянность… Эта уверенность в себе… Я завидую вам, старший детектив-инспектор Бишоп. Когда-то я был таким же, как вы. Думал, что абсолютно все мне по плечу. И в какой-то степени это и в самом деле было так. Но вот ее-то я так и не смог контролировать, верно? В конце концов, моя чрезмерная уверенность в собственной дочери и стала причиной того, что я оказался здесь. Вот какая она трусиха.
– Ромилли – одна из самых храбрых людей, которых я только знаю.
Коул усмехается.
– Вы думаете, нужна храбрость, чтобы позвонить в полицию? Чтобы совершить «правильный поступок»? – Тон у него насмешливый и презрительный. – Настоящая храбрость в том, чтобы прожить свою жизнь так, как тебе хочется, вопреки всем законам страны, человечности и морали. Я знал, что удерживать этих женщин в неволе нехорошо. Но я хотел этого, поэтому я это сделал. Скольких вы знаете людей, способных прожить свою жизнь именно так, как им заблагорассудится?
– А теперь посмотрите на себя, – отвечает Адам. – Гниете тут в тюрьме…
– Но они-то здесь. – Коул постукивает себя пальцем по лбу. – Мои девочки. И что они делали. И что я с ними делал. Я никогда больше не буду одинок. Они мои навсегда.
Коул на секунду закрывает глаза и улыбается, как будто демонстрируя все это Адаму. Тот проглатывает отвращение и ненависть. Если ему придется выслушивать все эти мерзости, чтобы добраться до убийцы Пиппы, – значит, так тому и быть.
Коул медленно открывает глаза.
– Полиция в итоге выяснила, зачем мне понадобились клетки и как я их использовал? – спрашивает он.
– Вы запирали там женщин.
Коул смеется.
– Да, но зачем? Это было нечто большее, чем простое лишение свободы. – Он на секунду умолкает, глядя на Адама. – Скажите мне, как бы вы сами поступили? Если б вам выпала возможность делать с женщиной все, что только душе угодно? Что бы вы предпочли?
Адам вспоминает Элли прошлой ночью, и ему сразу становится дурно. Он качает головой.
– Я не такой, как вы.
Элайджа поднимает брови.
– Вы в этом уверены? Такой молодой человек, с такой горячей кровью… – Он опять подается вперед и практически шепчет: – Если б никто не узнал? Каковы ваши самые потаенные, самые темные желания, Адам Бишоп?
Адам отворачивается, отодвигаясь вместе со стулом, чтобы оказаться подальше от него.
Элайджа хмурится.
– В этом-то и проблема молодого поколения. Вам не хватает воображения. – Он скрещивает руки на груди, полуприкрыв глаза. – Я поделюсь лишь одним со своей стороны, только для вас. Клетки…
Коул опять открывает глаза, убедившись, что завладел вниманием Адама. Тот сжимает руки в кулаки, уже еле сдерживаясь.
– Трех разных размеров. Если кто-то из них хорошо себя вел, если удовлетворял меня должным образом – позволял мне трахать ее так, как я хотел, не отбивался, слушался меня, – тогда у нее могла быть клетка побольше. И я выпускал ее оттуда раньше. Может, подержав ее там всего лишь часа четыре или пять. Но в противном случае… – Коул смеется, и Адам чувствует, как в животе у него бурлит желчь. – За каждый бунт добавлялся час. Грейс, та была бойцом. Ругалась, орала, визжала… Пробовал связывать ее, но я не люблю, когда приходится их так принуждать. Люблю, когда они соглашаются, кивают своими прелестными головками и лежат смирно, пока я их трахаю. А эта Грейс… Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы сломить ее. Однажды я посадил ее в самую маленькую клетку на целых двадцать часов. Практически на круглые сутки. Она не могла пошевелиться, вся сжалась в комочек, совершенно голая. Знаете, что происходит при этом с человеческим организмом?
Адам смотрит на дверь. Где, сука, этот охранник? Почему они здесь всё еще одни? Но Коул сейчас едва замечает Адама, его взгляд устремлен куда-то вдаль.
– Мышцы сводит судорога, металл натирает кожу. Никакого сна. Ни еды, ни воды. За исключением ведра, которое я вылил ей на голову, оставив ее дрожать, плакать, умолять. Тогда я спросил ее: «Теперь дашь мне сама, Грейс?» И даже когда она кивнула, я оставил ее еще на двадцать часов. Для полной уверенности.
Теперь Элайджа поднимает глаза на Адама; тот не может скрыть отвращения, отразившегося у него лице. Но Коула, похоже, это ничуть не волнует.
