— Верно, Муравьеву, чтоб ей пусто было! Поначалу вела себя смирно, ангел, да и только! Меня прекраснейшим из людей величала. Подарю, бывало, ей завалященький перстенек, она и рада. Покатаю в бричке об одной лошадке, она уж души во мне не чает. Нынче не то, в бричку и не затащишь, в коляске на шинованном ходу да на тройке желает прохлаждаться. А какая тройка? Мне, как купцу второй гильдии, дозволено лишь на паре по городу разъезжать… На перстеньки и брошки и не смотрит! Ожерелье, говорит, хочу, да такое, как у барыни Матякиной. Видела украшение на дворянке, когда та прогуливалась в Аглицком саду… Что ж, деньжата у меня водятся. Вчера вы, Евстигней Харитоныч, заметили, как я поглядывал на ожерелье. Это я прикидывал, сколько за него выложить придется… Поутру после прогулки и заглянул к подпоручице, чтоб, значит, поторговаться. А в комнате такое увидел, что чуть в обморок не упал! Матякина мертвая на полу лежит! Убивство! Я назад попятился, внутренности так холодом и обдало! Только мысль в голове стучит — никому ни слова, что был в мезонине, а то убивцем и признают!.. Не помню, как выскочил из комнаты и спустился вниз. В жизни так не пужался!
— Ладно, Анисим Агапыч, — проговорил Хитрово-Квашнин после недолгой паузы. — Надеюсь, на сей раз ты сказал правду.
— Ни слова лжи! — возопил купец, прослезившись. — Клянусь, как перед Богом!
— Когда ты зашел к Матякиной, в ней еще теплилась жизнь.
— Не заметил я этого, ошалевший был!
— Ступай!
Купец, пятясь с поклонами и крестясь, вышел из кабинета, а Хитрово-Квашнин сказал Зацепину.
— Ардалион Гаврилыч, не горячись ты так! Мы ж допускали, что Ларин вполне мог подняться в мезонин. Но совсем не факт, что убивал он. А раз так, то будем терпеливы. Однако было бы неплохо, если б по дому прошел слух, что купец в сильном подозрении… пусть настоящий убийца думает, что он в безопасности… Ступай, у тебя полно работы. Выслушай всех, авось, и сложится картина.
Ближе к полудню в дверь кабинета робко постучали. Штабс-ротмистр, покуривая трубку и размышляя о последних событиях, рассеянно рисовал гусиным пером на листе почтовой бумаги окно мезонина своего будущего каменного дома. Заслышав стук, он ровно проговорил:
— Войдите!
В кабинете появился дворецкий. Встав у притолоки, он стал ждать реакции барина.
— Чего тебе, Терентий? — спросил Хитрово-Квашнин, оторвав глаза от рисунка.
— Я, батюшка Евстигней Харитоныч, вот зачем. Ардалион Гаврилыч тут слуг опрашивать начал. Оно, конечно, правильно. И уж кухарка дала ему ценные сведения. Но другие могут ничего и не сказать, поостеречься, даже, ежели и видели что-либо важное. Народ мнительный, опасливый, мол, моя хата с краю. А вот в питейном заведении да под градусом, они все нараспашку. Вчера я ходил в трактир при постоялом дворе, купить соли, значит, и чего только там не услышал! И про лесную шайку, и про эти убивства, и про все. Парни из нашей дворни — кучера, лакеи, банщики, аранжерейщики — несмотря на запрет барина, в тот трактир то и дело норовят сбежать. Вчера, завидя меня, они приумолкли. А кто знает, о чем толкуют паршивцы, когда бояться некого?!
— Ты, что, советуешь мне под другой личиной cходить на постоялый двор?
— Точно так, батюшка! В гримерной полно всякого тряпья, париков да накладных бород с усами. Нарядитесь с моей помощью, и в добрый час!
Хитрово-Квашнину пришел на ум отцовский отчет о том, как Шишкин, преобразившись с помощью театрального реквизита в Похвиснева, спер у него шкатулку. В предложении дворецкого, без сомнения, имелось рациональное зерно. Штабс-ротмистр вспомнил, как лет десять назад, когда ловили шайку Леньки Прощелыги, он сам предложил нарядить заседателя Барыбина в купеческую одежду. Тогда посетители трактира на постоялом дворе за деревней Софьино обогатили нижний земский суд весьма ценными сведениями.
Через полчаса Хитрово-Квашнин смотрелся в большое зеркало, висевшее на стене гримерной усадебного театра Извольских, и удовлетворенно кивал головой. Большие усы и густая борода, cкрывшая бакенбарды, вкупе с черным картузом, короткой поддевкой, жилетом и панталонами, заправленными в смазанные сапоги, превратили штабс-ротмистра в заправского мещанина. Дворецкий проводил его до лаза в ограде, которым пользовалась дворня, и сказал напоследок:
— Удачи, батюшка Евстигней Харитоныч!.. Главное, уверенности побольше. Буде вас хватятся, скажу, что гуляете по парку.
