– На заводе я работал помощником токаря, – продолжил говорить Фурман. – Работа – не бей лежачего. К станку меня не подпускали, так как на токаря надо учиться в ПТУ, а я с улицы пришел без соответствующего образования и навыков. Но должность «ученик токаря» на заводе была, и меня приняли на нее, чтобы в штатном расписании не было незанятой единицы. Мой наставник относился ко мне как к подсобному рабочему, а не как к своему ученику. «Подмети у станка, выбрось стружку! Почисти станину. Принеси чай. Сходи за заготовками на склад» – вот и вся работа. Я мог отпроситься у него на целый день, и никто бы моего отсутствия не заметил. Так я и сделал. Я приехал на мичуринский участок. Бутылки с зеленой крышкой у меня не было. С собой, в кармане, привез три пробки, которые снял раньше. Я всю зиму тренировался их снимать, и эти три пробки были почти целыми, если не присматриваться, то не поймешь, что они уже были в употреблении. В саду я открыл дом, вытащил отцовскую бутылку из тайника, поставил на стол. Потом достал из-под пола на веранде свою бутылку, с метанолом. Крышку на отцовской бутылке снял ножом, положил в карман. Водку вылил, вместо нее залил смесь этилового и метилового спирта, которую украл у старика-буденновца. Стал закрывать бутылку пробкой из зеленой фольги, но она оказалась бракованной! Если бутылку положишь на бок, то жидкость начинала вытекать. Тогда я решил рискнуть и поставил на нее пробку из белой фольги. Эта пробка держалась прочно. Протечки не было. Я стер с бутылки свои отпечатки пальцев, спрятал ее назад в тайник в комнате. Свою пустую бутылку и пробки завернул в старую тряпку и выбросил на пустыре. Как я заходил в дом и как из него вышел, никто не видел, так как был будний день, утро.
– Ты обжимал пробку гитарной струной? – спросил Агафонов.
– Гитарной струной хорошо обжать не получится, – со знанием дела ответил Фурман. – В аптеках продается мазь в стеклянных пузырьках. Пластмассовая крышка с этого пузырька имеет точно такой же внутренний диаметр, как пробка. Если с этой крышки срезать внутренний ободок, поставить ее на горлышко бутылки, на пробку из фольги и с силой надавить, то она обжимает фольгу очень ровно, по всему диаметру, не хуже, чем заводской станок. Но бывает, что прокладка на пробке к повторному использованию становится непригодной и начинает пропускать воздух. Образовавшуюся протечку уже ничем не исправить.
– Что было потом, после убийства?
– Я был, конечно, поражен, что отца убили топором, но решил еще раз подстраховаться и избавиться от бутылки, из которой он выпил метанол. Вечером, когда стемнело, я поехал на мичуринский участок, забрал бутылку со стола и выбросил ее по дороге. Свет включать не стал, чтобы не привлекать внимания. Вы после обнаружения трупа так всю округу переполошили, что там появляться одному днем было опасно, а свет вечером включать и подавно. О пробке с бутылки я как-то не подумал, да и страшно было одному в темноте в домике находиться. Если бы пробка лежала на столе, то я, может быть, заметил бы ее, а может быть, и нет. В комнате темно было.
– Как мать догадалась, что ты причастен к отравлению?
– Трудно было не догадаться! Вы увезли ее на осмотр домика и рассказали, что отец перед смертью был смертельно отравлен. Кроме меня, сделать это было больше некому. Она приехала домой и набросилась на меня…
Кейль живо представил, как это происходило.
«Нет, нет! – подумал он. – Все было не так. Не мать набросилась на тебя, а это ты, обозленный на весь свет, накинулся на нее с упреками и угрозами».
– Я сказал ей, – продолжил Фурман, – что если бы я не отравил отца, то он бы меня за лето в гроб загнал. Я ей сказал: «Если бы не чужие люди, я бы давненько уже на кладбище лежал! Разве не так? Что бы мне отец ответил, если бы я ему на грыжу пожаловался? Он бы вопил на всю округу, как буйно помешанный, что я специально какую-то шишку в паху выдумал, чтобы на мичуринском участке не работать. Разве не так? Он бы меня до перитонита загонял, потом бы похоронил и всем родственникам жаловался, что сын какой-то бракованный родился, от простой грыжи умер». Мать не знала, что ответить. Мне в какой-то момент стало все безразлично, и я сказал ей, что она может пойти в милицию и написать на меня заявление. Я готов ответить за свои поступки, так как с моей стороны это была самозащита, а не месть за погубленное детство.
«Врет, сволочь! – подумал Кейль. – Он понял, что мать никуда не пойдет и будет молчать».
Агафонов внимательно посмотрел на парня и задал вопрос, который тот явно не ожидал.
– Давай представим, что все пошло не по плану, – сказал он. – Предположим, что твой отец не стал пить отравленную водку в пятницу. В субботу приехала бы мать и выпила бы с ним рюмочку за компанию. В субботу она на участок поехала одна, без тебя и без дочери. Предупредить ее, что в бутылке яд, было бы некому.
Фурман подленько ухмыльнулся.
– Зачем же предполагать, если этого не было? – дерзко спросил он.
