Хуже всего было то, что я уже отдал свое сердце выдуманному ребенку, и оказалось ужасно трудным простить Би за то, что она им не стала. Я столько вложил в свои мечты о ней. Убить мою надежду было нелегко. Пока моя дочь медленно овладевала навыками, которые другие дети постигли бы несколько лет назад, надежда, что вот сейчас она каким-то образом станет нормальной, то и дело снова вспыхивала во мне. Каждый крах этой тщеславной надежды был тяжелее предыдущего. Глубокая печаль и разочарование иногда уступали место холодному гневу на судьбу. При всем этом я льстил себе, думая, что Молли не знает о моих двойственных чувствах к нашему ребенку. Чтобы скрыть, как мне трудно принять Би такой, какая она есть, я превратился в ее яростного защитника. Я не выносил, если кто-то говорил о ее отличиях и недостатках. Я давал ей все, чего она желала. Я никогда не заставлял ее делать то, чего ей не хотелось. Молли была в безмятежном неведении о том, что Би во всех смыслах проигрывала воображаемому ребенку, коего я сотворил. Молли казалась довольной нашей дочерью и даже обожала ее. Мне так и не хватило смелости спросить, не желала ли она другого ребенка, когда смотрела на Би. Я не хотел и думать о том, задавался ли я сам в глубине души вопросом: что, если бы она так и не родилась?..
Я спрашивал себя, что станет с Би, когда она вырастет, а мы постареем. Я думал, ее немногословность означала, что она в каком-то смысле слабоумная, и обращался с ней соответственно, пока однажды вечером она не поразила меня во время игры на запоминание. Лишь на протяжении последнего года я нашел в себе мудрость радоваться ей такой, какой она была. Я наконец-то расслабился и стал получать удовольствие от того, как Молли хорошо с дочкой. Ужасные бури разочарования уступили место спокойному смирению. Би такая, какая есть.
Но теперь дочь заговорила со мной внятно, и во мне проснулся стыд. Раньше она обращалась ко мне с короткими фразами, берегла свои малопонятные слова, как золотые монеты. Сегодня я ощутил такой всплеск облегчения, когда она сказала, что хочет остаться со мной. Пусть она была крохой, но умела говорить. Так откуда взялся стыд? Я устыдился того, что внезапно мне стало намного легче ее любить, чем когда она была немой.
Я вспомнил старую притчу и решил, что у меня нет выбора. Схвачу крапиву. И все-таки надо действовать осторожно.
– Тебе не нравится разговаривать?
Би коротко покачала головой.
– Так ты молчала в моем присутствии, потому что…
Опять быстрый взгляд бледно-голубых глаз.
– С тобой не нужно было разговаривать. У меня была мама. Мы так много были вместе. Она слушала. Даже когда я не могла говорить понятно, она разбиралась в том, что я хотела сказать. Ей не нужно было столько слов, сколько тебе, чтобы понять.
– А теперь?
Беспокойно ерзая, она отодвинулась от меня:
– Пришлось. Ради безопасности. Но раньше было безопаснее помалкивать. Быть тем, кем меня привыкли считать слуги. Большей частью они относятся ко мне хорошо. Но если я вдруг заговорю с ними, как с тобой, если они подслушают, что я с тобой вот так разговариваю, они станут меня бояться. И сочтут угрозой. Взрослые тоже сделаются опасными для меня.
«Тоже?» – подумал я и сделал вывод.
– Как и дети.
Кивок. И только. А как же иначе? Ну разумеется…
Она была такой не по годам развитой. Этот тоненький голосок говорил с такими взрослыми интонациями. И меня охватывал леденящий душу страх, когда я слушал, как она оценивает ситуацию, словно передо мной был Чейд, а не моя малышка. Я надеялся, что она заговорит со мной простыми фразами; я бы с радостью принял немудреную логику ребенка. Вместо этого маятник качнулся в другую сторону, и от смирения с тем, что моя дочь – немая слабоумная, я вдруг перешел к ужасу от того, что ее разум неестественно сложен и, возможно, склонен к обману.
Би уставилась на мои ступни:
– Ты сейчас меня немного боишься.
Она наклонила голову и сложила ручки на скрещенных ногах, словно ожидая, что я солгу.
– Мне не по себе, но я не боюсь, – с неохотой признался я. Попытался подыскать правильные слова, но не смог. Осторожно продолжил: – Я… удивлен. И слегка сбит с толку тем, что ты можешь так хорошо говорить, а я и не догадывался, что ты способна так мыслить. Я в растерянности, Би. И все же я люблю тебя куда больше, чем боюсь. И со временем я привыкну к тому… какая ты на самом деле.
Маленькая розовая головка, окруженная дымкой белокурых волос, медленно кивнула.
– Думаю, ты сможешь. Не уверена, что Неттл смогла бы.
Я обнаружил, что разделяю ее опасения, но почувствовал себя обязанным защитить старшую дочь:
– Ну, несправедливо требовать от нее обратного. Или даже от меня! Почему ты сдерживалась? Почему не начала говорить, пока училась, а предпочла молчать?
