Я отложил свиток и спросил себя, зачем я вообще решил перечитать его и принес из своего логова в комнату Молли, где спала моя Би. Это был единственный известный мне отрывок, где упоминалось пророчество о нежданном сыне. Всего-навсего отрывок… В нем не нашлось никаких новых ответов на вопрос, который я хотел бы задать Шуту: «Почему после стольких лет ты прислал мне такое послание – и с такой посланницей?»
Я повертел его в руках, в тысячный раз изучая. Это был старый кусок… чего-то. Не пергамента и не бумаги. Ни Чейд, ни я не знали, что это такое. Чернила были очень черными, края каждой буквы отчетливо выделялись на медовом фоне. Лист был податливый и просвечивал, если поднести к огню. Ни Чейд, ни я не могли прочитать пророчество, но к нему прилагался перевод, и мой наставник ручался, что он точен. «Еще бы ему не быть, за такие деньги…» – пробормотал он.
В первый раз я увидел этот свиток еще мальчишкой, и он был одним из множества свитков и пергаментов, которые Чейд собирал на тему Белых Пророков и их предсказаний. Я уделил этому пророчеству не больше внимания, чем другим увлечениям Чейда, будь то изучение мест произрастания бузины или создание яда из листьев ревеня. В те годы Чейд был одержим многим; думаю, только навязчивые идеи и помогли ему не сойти с ума за десятилетия одинокого шпионства. Я уж точно не находил связи между его увлеченностью Белыми Пророками и необычным шутом короля Шрюда. В те дни Шут был для меня просто клоуном, бледнолицым тощим парнишкой с бесцветными глазами и обоюдоострым языком. Я большей частью его избегал. Весь двор охал и ахал, глядя на его акробатические трюки, я смотрел издали. Тогда мне еще не доводилось слышать, как он рвет чье-то самомнение в клочки своим острым как бритва сарказмом и хитроумной игрой слов.
Даже после того, как судьба свела нас друг с другом – сначала в качестве знакомых, а потом и в качестве друзей, – я не связывал одно с другим. Прошли годы, прежде чем Шут признался мне, что считает, будто пророчества о нежданном сыне предсказали мое рождение. Это было одно из полутысячи предсказаний, которые он свел воедино. И отыскал меня, своего Изменяющего, незаконнорожденного сына отрекшегося короля в далекой северной стране. Он уверял, что вместе мы изменим будущее мира.
Шут верил, что нежданный сын – это я. Время от времени он делался таким настойчивым по этому поводу, что я и сам почти начинал верить. Без сомнения, смерть жадно тянулась ко мне, и Шуту достаточно часто приходилось вмешиваться, чтобы вырвать меня из лап рока в самый последний миг. И потом, когда все закончилось, я сделал то же самое для него. Мы достигли его желанной цели, вернули в мир драконов, и Шут перестал быть Белым Пророком.
Тогда он меня оставил, положив конец десятилетиям дружбы, и удалился туда, откуда пришел. В Клеррес. Город где-то далеко на юге – или, быть может, так называлась школа, где Шут учился. За все время, что мы провели вместе, Шут почти ничего не рассказал о своей жизни до нашей первой встречи. И когда он решил, что нам пришло время расстаться, то ушел. Он не дал мне возможности выбирать и ответил твердым отказом на предложение поехать с ним. Он якобы боялся, что я продолжу действовать как Изменяющий и вместе мы можем, сами того не желая, испортить все, чего добились. И потому он ушел, а я по-настоящему с ним и не попрощался. Осознание того, что он меня покинул, рассчитывая больше никогда не встретиться, приходило по капле на протяжении нескольких лет. И каждая капля приносила с собой малую толику боли.
В те месяцы, что последовали за моим возвращением в Олений замок, я вдруг обнаружил, что у меня наконец-то появилась собственная жизнь. Это было радостное ощущение. Шут пожелал мне удачи в поисках собственной судьбы, и я никогда не сомневался в его искренности. Но мне понадобились годы, чтобы признать: его отсутствие в моей жизни было намеренным и окончательным, он сам это выбрал, он все завершил, пусть даже какая-то часть моей души по-прежнему тянулась к нему, ожидая его возвращения. Наверное, это обычная история, когда рушатся отношения: один разрывает связь, а другой понимает это гораздо позже и испытывает потрясение. Я несколько лет ждал, точно верный пес, что мне прикажут «сидеть» или «встать». У меня не было причин считать, что Шут больше не испытывает ко мне привязанности или уважения. Но звенящая тишина и его постоянное отсутствие со временем сделались равнозначны неприязни или, что хуже, безразличию.
