Пора, в конце концов, заняться настоящим делом. Но, Господь свидетель, как же мне не хотелось туда идти!
Я, некромант, видел в жизни очень много мерзкого. Но ничего отвратительнее, чем та сцена в спальне Розамунды, мне не случалось видеть никогда.
Они рыдали друг у друга в объятиях. Какой пассаж. Рыдали – и резко заткнулись. Обернулись ко мне, когда я распахнул дверь. И я не знал, что омерзительнее: растрёпанная, полуодетая Розамунда с кусачим выражением мокрого лица, как у осы, или красная зарёванная усатая морда Роджера.
Наверное, всё-таки второе. Но я не уверен.
А скорбно поднятые брови Роджера тут же опустились к переносице. И какая же потрясающая сила эмоций отразилась на его роже! Какая сметающая ярость – и какая безнадёжная.
Моё счастье, что он не был некромантом. Я сейчас ненавидел Роджера куда меньше, чем он меня, – сложный бы вышел поединок. Он прожигал меня глазами, а я смотрел на него и его девку и не чувствовал ничего, кроме гадливости.
И не знал, что сказать. Так почему-то случалось постоянно. Каждый раз, собираясь в бой, ожидаешь, что твой враг – человек. Боец. Ненавидишь его страстно, как равного себе. А потом видишь Ричарда Золотого Сокола или этого Роджера, тварь жестокую, подлую и мелкую. Не только для ненависти мелкую – даже для слов. И я молчал. Поэтому не выдержал Роджер. Вскочил. В рубахе, распахнутой на волосатой груди, и в наскоро напяленных панталонах – меня затошнило. Уставился на меня в упор, сжал кулаки, прошипел:
– Демон, хитрый демон! Весь ад сюда притащил, тварь?
– Нет, – говорю. – Много вам чести – поднимать целый ад.
Он улыбнулся, вернее – осклабился, как пёс:
– Ничего, некромант, ничего… Недолго тебе бесчинствовать, Святой Орден тебе покажет, как строптивых взнуздывают. И шлюхи тьмы тебе не помогут.
Ишь ты, думаю. Один наш общий знакомый вроде бы при жизни называл вампиров «шлюхами тьмы», да?
– Роджер, – говорю, – монах умер. Мой Питер ему воткнул нож в глаз. Так что монах тебе не поможет и не отомстит за тебя, напрасно надеешься. Между прочим, ты ему исповедовался? Он тоже знал, что ты с чужой женой валяешься? Как Иерарх? Тоже считал, что вы с Розамундой развлекаетесь на благо государства и во имя Небес?
Роджер в лице переменился.
– Демон! – шипит. – Хитрющий, подлый демон! Развратник, убийца! Тебя послали из ада на землю, чтобы причинять вред, ты сеешь только смерть, ты всем приносишь горе, ты всем ненавистен! Ты…
Мне надоело.
– Роджер, – говорю, – ближе к делу.
Вскинулся:
– К делу?!
– Ну да, – говорю. – Дело в том, что ты обрюхатил мою жену и зарился на мою корону. Факты, правда?
Как у него изменилось лицо… Он представить себе не мог, сколько я знаю о его планах. Он выдохнул и замолчал. Зато Розамунда, которая всё это время сидела, скрутившись в узел, забившись в угол, бледная – и молча сверкала на меня глазами, подала голос.
– Ты! – выкрикнула, даже щёки загорелись. – Великий государь! Не тебе об этом заикаться, не тебе! Ты же не мужчина, Дольф, ты дрянь! Я-то давно тебя знаю, хорошо! Тебе непонятны чистые чувства, ты на них не способен, тебя привлекает только грязь, грязь и кровь – ненавижу, я ненавижу тебя!
Похорошела в этот момент. Я улыбнулся.
– Сколько лет, – говорю, – я ждал этого признания, дорогая.
Розамунда взяла себя в руки. Снова окаменела лицом.
– О да! – миндаль в сахаре, какой тон знакомый. – Ты умеешь издеваться, Дольф. Это ты умеешь хорошо: издеваться, унижать, топтать всё самое святое. Да, я люблю Роджера, будет тебе известно. И твоя мать знает об этом. Она проклянёт тебя, если ты…
– Уже не проклянёт, – говорю. – Её убил молоденький вампирчик. Неопытный. По ошибке.
Розамунда зарыдала. У Роджера округлились глаза:
– Ты убил собственную мать?! Ты мог?!
– Я не хотел, – говорю. – Я здесь, чтобы убить тебя. Я, герцог, имел претензии только к тебе. И что ж ты не вышел ко мне навстречу с мечом? Вот, дескать, демон, убийца, развратник, я весь перед тобой, тебя презираю, вызываю на бой – жену твою поимел. То есть – люблю. Так ведь у вас говорится. Было бы очень по-рыцарски. И вдрызг благородно. Что ж ты прикрылся от меня целой толпой, как щитом? Монахом, королевой-вдовой, солдатами, баронами, свитой? Самой Розамундой, наконец?
Он молчал. У него была очень интересная мина. С одной стороны, я его, кажется, почти пристыдил. А с другой – не надо уметь слышать мысли, чтобы догадаться, о чём он думает: «Ага, дурака нашел». Но он не сообразил, что ответить.
Зато Розамунда нашлась. Улыбнулась. Спросила:
– А ты отчего не пришёл ко мне один, пешком, без своих адских прихвостней? Струсил?
Я подвинул ногой стул и сел. Устал я что-то.
– Я некромант, – говорю. – Я же некромант, Розамунда. Я не умею вести себя благородно. Что с меня взять. Ну ладно. Хватит.
И оба посмотрели на меня напряжённо. Уже не злобно – испуганно. Оба. Они как-то разом сообразили, что пора кончать бранить меня. Что теперь пришло время приговора.
