– Не подарок, – говорю. – Взятка. Скажи мне, только что отошедшая душа принадлежит вам?
– Да, – отвечает. – Грешная душа, принадлежит почти с рождения.
– Великолепно, – говорю. – Это взятка за её свободу. Достаточно?
Ухмыльнулся.
– Тёмный государь, всё во власти Господа…
– Кто же спорит, – говорю. – Но дайте Питеру подняться, а потом пусть уж Высший Судия решает. Высший, не вы.
Кажется, демон огорчился. Но спорить не стал. Только склонил голову. Ещё бы.
– Я вам должен, – говорю. – Кровь младенца. Я готов отдать долг. Вам ведь всё равно, какого возраста младенец?
Скелеты подтащили Розамунду ко мне. Она вопила: «Нет! Нет! Дольф, нет! Я не знала! Я не хотела! Нет!» Тот Самый облизался своим раздвоенным.
– Младенец – внутри? – шелестит.
– Да, – говорю. И в груди – расплавленное железо. Жжёт. – Помни: я обещал кровь, а не душу.
Он рассмеялся – какое было лицо у Розамунды, какие глаза…
– Все знают, – прошелестел, – что у тёмного государя пунктик насчёт душ. Я помню…
Я не смог смотреть. Я знал, как это будет. Я знал, что его полубесплотная рука выдернет из Розамунды… пройдёт сквозь её живое тело, как туман… знал, но всё равно не мог взглянуть. И когда услышал её вопль, уже безумный, и стук тела об пол, еле заставил себя поднять глаза.
– Счёт оплачен, – прошелестел демон. Кровь кипела на его железной длани.
– Убирайся, – говорю. – Чем быстрее, тем лучше.
Больше я ему ни капли крови не дал. Просто закрыл выход. Бездумно, механически как-то. И сел на пол, около обугленного пятна.
Сначала Дар жёг меня, просто испепелял… потом улёгся… и стало холодно. Ужасно холодно. Они лежали рядом со мной. Убитый Питер и Розамунда, умершая, наверное, от невыносимого ужаса. Я тронул их руки. Они уже остывали.
И тут Дар снова поднял приступ ненависти. Отвращения и ненависти.
К себе.
Я сидел рядом с трупами и рыдал от смертной тоски, от пустоты и от неутолимой злобы на себя. Мне казалось, что моя душа, прах побери, моя грешная и больная душа уже в клочья растерзана.
Наверное, я сжёг бы себя собственным Даром. Случается, что некроманты сгорают изнутри. Но кроме Дара у меня была корона, корона Междугорья, будь она проклята и трижды проклята. И ещё у меня был Оскар, который появился в приёмной и немного охладил мой адский жар.
Он подошёл и сел на пол рядом со мной. Я забыл все условности и приличия. Я обнял его, как живого, и ткнулся лицом в блонды у него на воротнике. В хрустящий иней. Кажется, они таяли от слёз.
– Оскар, – говорю, – всё. Не могу больше. Не хочу. Я человек, только человек. Нет сил, нет желаний, я сгорел. Оскар, выпей меня. Я тварь, тварь отвратительная, но и у тварей есть предел прочности… не могу больше, кончено.
Он погладил меня по голове – холод, смешанный с Силой, невероятная для Оскара фамильярность. Сказал грустно:
– Ты причиняешь мне боль, Дольф. Ты меня сожжёшь.
Надо было перестать его тискать, надо, да, но я прижал его к себе, всё забыл, весь Сумеречный Кодекс, всю этику некромантов: только он у меня и остался, душа без тела, но лучше так, чем совсем никак, и я цеплялся за него, как за последнюю надежду, и шептал:
– Да выпей же меня, выпей, и всё. Кончи меня, ты, мучитель, ты же Проводник, Князь Смертей, твоя работа, ад и преисподняя, твоя работа – слушать зов. Я тебя зову, ясно?! Зову я тебя! – тряс его за плечи, тормошил, шептал – или орал: – Кончи меня, зануда!
Он не сопротивлялся. И говорил:
– Ты же знаешь, дорогой государь, я не могу тебя отпустить. Не в моей власти.
– Зато, – ору, – ты мог отпустить Питера! Я тебя за него просил или нет?! Я же просил, а ты согласился, лицемер поганый!
Оскар вздохнул.
– Ну зачем это, Дольф… ты ведь знаешь не хуже меня, что над Предопределённостью никто из Сумерек не имеет власти. Его вела Предопределённость, тебя вела Предопределённость. Что в таком случае может сделать какой-то нелепый неумерший, старый лицемер?
– Ты что, – говорю, – всё знал?
Снова вздохнул, горько.
– Разве величайшему из королей надо напоминать, что вампиры не провидят будущее? Знать Пути никому, кроме Творца Путей, не дано. Это страшно, Дольф, нам это тоже страшно – но с этим ничего нельзя поделать. Печально в высшей степени, но даже предположить тяжело, что к чему приведёт. Иначе я убедил бы тебя залить смертью этот замок вместе со всеми его сомнительными обитателями.
– Вы же, – говорю, – вы, вампиры, видели отметку рока на Питере! А на мне?
Оскар взглянул строго, как на своего младшего:
– Не стоит меня допрашивать, мой дорогой Дольф. Я мог бы сказать, конечно, что Питер забрал твою смерть, это было бы больно и сладко сразу… но я не знаю. Просто свершилась Предопределённость. И он для тебя, и ты для него сделали всё, что было возможно. Проводи его с миром.
– Да, – говорю. – Наверное.
Оскар улыбнулся:
– А теперь, ваше бесценное темнейшее величество, если вам действительно хоть немного легче и вы снова способны рассуждать и оценивать здраво, может быть, вы проявите свою безграничную милость и отпустите мои бедные рукава?
Я отпустил. Оскар почти не отстранился.
– Я – последняя сволочь, – говорю. – Как меня только земля носит.
