Лицо у Розамунды вдруг сделалось очень человеческим. Просто насмерть перепуганным женским лицом. И она взглянула на меня заискивающе. А её жеребец побледнел и сделал непреклонный вид. Написал у себя на лбу: «Умру как герой». Но геройского не получилось. Он так потел, что запах псины перебил ванильный вампирский холод.
Я вдруг вспомнил горькую усмешечку Доброго Робина – и мне неожиданно стало Робина остро жаль. Задним числом. Сам не понимаю почему.
– Значит, так, – говорю. – Публичный скандал я из вашей интрижки делать не буду. Про ваши фигли-мигли толпа челяди, конечно, в курсе, но пусть это будет сплетня, а не признанный факт. А то мне, некроманту, противно устраивать суету вокруг семейной чести.
Пока я это говорил, мне показалось, что у них от сердца отлегло. Розамунда даже мне улыбнулась и говорит:
– Неужели в тебе проснулась жалость? Ты же не убьёшь мать своего ребёнка, Дольф?
– Своего? – говорю. – Да?
Она вспыхнула и замахала руками. Может, хотела врезать мне по щеке, но передумала.
– У нас с тобой плоховато получались дети, – поясняю. – А может, и тогда кто помог? В любом случае, вы ведь и от того ребёнка тоже собирались избавиться, чего там… в пользу этого… Ну да это неважно. Вы, золотые мои, меня не так поняли. Я сказал, что публичный скандал делать не буду. А что прощаю вас – не говорил.
У Роджера вырвалось:
– Ты палач!
Я только плечами пожал.
– По древнему закону Междугорья, – говорю, – совершивший прелюбодеяние с королевой вассал приговаривается к публичному оскоплению, четвертованию и повешенью на площади перед дворцом. Именно в таком порядке. Я верно излагаю, Роджер?
Никогда не видал, чтобы так потели. Пот по нему тёк струями. Рядом с ним стоял канделябр, было жарко от свечей и, видимо, худо от ужаса: я же страшнее вампиров, право. И ещё одно маленькое открытие: живые иногда воняют хуже мёртвых. Правда, нечасто.
Питер хихикнул у меня за плечом; вампиры стояли у дверей, как пара мраморных статуй.
– Ты же не станешь… – пролепетала Розамунда.
– Да, дорогая, – говорю. – По закону ты должна присутствовать при казни. А потом тебе полагается выпить вина с мышьяком. Так?
Она зашептала «нет, нет», и вид у неё был такой беспомощный, и она была так красива, что я чуть было не отменил всё, что задумал. Но встретился взглядом с Оскаром – и вспомнил.
Она мой враг. Смертельный враг. Теперь, из-за Роджера, больше враг, чем когда-либо. И не успокоится, пока я не издохну. И ничего не изменится. Никто никого не прощает. Иногда делает вид, что прощает, но не прощает.
– Итак, – говорю, – решение. Я тебя, Роджер, в прелюбодеянии не обвиняю. Я же развратник, смешно было бы. Поэтому четвертовать, кастрировать и всё такое – не стану. Противно.
У Роджера опять мелькнула надежда на морде. Ну не дурак?
– Я, – говорю, – обвиняю тебя в государственной измене. В организации заговора против короля. Справедливо? И приговариваю к повешенью, как предателя. Ты ведь поглядишь, Розамунда?
Он ринулся на меня, склонив голову, будто забодать хотел. Моими рогами, что ли? Его перехватили скелеты. И Розамунда упала в обморок.
Не стал я, конечно, устраивать эту грязную суету с настоящей казнью. Я даже не стал его на двор вытаскивать – незачем. Просто пережал ему горло потоком Дара. То на то и вышло.
Правда, подыхал он, кажется, дольше, чем обычно кончаются висельники. Наверное, потому что верёвка шею ломает. Но я остался не в претензии.
Нет, я не наслаждался. Думал, что в этот раз буду, но снова не вышло. Я был удовлетворён – да. Справедливо – да, поэтому правильно. Но по-прежнему неприятно. Просто интриган, подлец и подонок, грязно подохший, как ему и положено. И всё.
Розамунда пронаблюдала. И в истерике не билась. Снова стала ужасно спокойная, даже надменная. Спокойно посмотрела, как её кобель агонизирует, а потом её вырвало. Слабая человеческая плоть всё дело испортила.
А я приказал гвардейцам отвести её в приёмную. Там пол гладкий и места много.
Оскар говорит:
– Может быть, вы, мой дорогой государь, подождёте до завтра? Идёт уже третий час пополуночи. Конечно, нынче, на исходе лета, светает поздно, но всё-таки…
– Князь, – говорю, – я всё понимаю. Я бы даже отпустил ваших младших отдыхать. Но сам ждать не стану. Не терплю быть должен, особенно – Тем Самым. А то ведь они могут и сами взять, если подумают, что я выплату задерживаю.
Он не стал спорить, конечно. Только заметил:
– Я думаю, вы можете взять Рейнольда в столицу, не так ли, ваше драгоценное величество? Он не заменит Клода, конечно, он ещё молод и не слишком силен… но он будет безусловно предан вам, добрейший государь. Морис отпустит его. Все понимают: вампир не забывает таких милостей. Он может сопровождать вас вместе с Агнессой. Если, конечно, вам не будет неприятно видеть его после…
Я посмотрел на рыжего вампира – и он кинулся к моим ногам. Я ему улыбнулся через силу и подал руку.
– Возьму, – говорю. – Я люблю детей Сумерек, Князь. Мне не будет неприятно.
– Прекрасно, – ответил Оскар. – Встаньте, Рейнольд. Можете считать, что сегодня ночью вам повезло. Сопровождайте меня в гостиную.
