— Сколько из твоих друзей не мылись неделю, воняли как скунсы, дрались со стражниками города, ночевали в камере, где даже одеяла нет, не ели толком днями, потому что денег нет банально хлеба купить, скольких крысы кусали во сне? Кто-нибудь от дома отказался, чтобы не пропустить момент, когда этот индюк на улицу выйдет? Кто-нибудь в чужом мире оказался без семьи и друзей, кто-нибудь оставил мать горевать по умершему сыну? Кто-нибудь готов тут за дверью следить, как псина дворовая, глаз не смыкая, потому что боится упустить момент? Кто-нибудь готов на одни подачки небезразличных людей прожить? Кого-нибудь обругивали просто за то, что они на дороге сидят?
— Да, я уловила суть, — кивнула слушательница. — Ты настойчивый.
— Я не настойчивый, — с неожиданной для самого себя горечью возразил Макс. — Я в отчаянии.
Какое-то время они молчали.
— Хоть ты пойми, безымянная студентка: у меня не осталось опций, — признался Путник и одними губами улыбнулся. — Не могу я сдаться. Каглспар сказал, что Захария может между мирами путешествовать, что знает, как это делается, может свои перемещения контролировать, может сам выбирать, куда ему отправляться. А мне надо домой. Мама одна осталась, у неё вообще больше никого нет, ни брата моего, ни отца. Она там с ума сходит… Я же даже не предупредил её, что уйду куда-нибудь, чтобы время выиграть.
Девушка продолжала молчать.
— Короче. Как есть говорю: ты можешь меня сколько угодно вонючим бродягой обзывать, правда, — Путник обессиленно опустил взгляд. Не было ни желания, ни энергии что-то кому-то объяснять: запал, как говорится, пропал. — В этом мало приятного, спорить не буду, и я не мазохист, чтобы ловить какой-то там кайф от пребывания в обществе, которое меня унижает и презирает. Но это сейчас настолько второстепенная вещь, что я просто закрою глаза. Я с этим столбом срастусь, если потребуется, и с места не сдвинусь, пока этот козёл не сдастся. И когда он согласится, я всему научусь. И свалю из этого грёбанного города, из этого сраного средневековья, где даже электричества нет. Наконец-то.
Студентка не шелохнулась. Она теперь смотрела на Макса с неподдельным сочувствием, и пускай это не было реакцией, на которую он внутренне рассчитывал, невидимая пропасть из презрения между ними стала чуточку
— Возьми-ка, — протянула она угощение. — Как ты правильно сказал, у меня есть дом. Меня там накормят.
Максим забрал еду — булка оказалась завёрнута в платок и пахла сыром — и, стоило только почувствовать аромат, остервенело набросился, вгрызаясь в тесто зубами. Он больше не думал о том, как выглядит со стороны — голод, ставший в последние три дня его верным спутником, помрачил рассудок, — и буквально в три укуса расправился с угощением, обливаясь слюной и приглушённо порыкивая. Будто дикий зверь проснулся в нутре: уничтожил снедь, не жуя, проглатывая гигантскими ломтями, а когда есть стало нечего, облизал грязные пальцы с такой тщательностью, словно от этого зависела его жизнь. Никакого отвращения или свойственной прежде брезгливости — плевать, что эти руки перетрогали за последние три дня чёрт знает сколько грязных людей и поверхностей.
На Земле Максу не приходилось голодать. Было сложно, но мать работала и за себя, и за потерянного кормильца, им хватало не только на еду, но и на бытовую технику, которую Стёпка под конец своего наркотического «опыта» потаскивал периодически в ближайший ломбард. И вот теперь Путник понимал, как никто другой понимал, как раньше бедные крестьяне на Руси могли жрать поднятую с земли ручку от калача, выброшенную более состоятельными соседями, и не выпендриваться. Девица наблюдала за этим стремительным обедом с таким лицом, словно никогда в жизни не видела ничего более мерзкого и жалкого.
— Божественно, — прохрипел он, закатывая глаза: голода хлеб утолить ещё не успел, но по телу уже разливалась приятная сытая слабость. — Потрясающе, господи боже, как же вкусно… Спасибо тебе, безымянная студентка. От чистого сердца спасибо.
— Да мне не жалко, в общем-то. Принесу ещё, если ты кое-что пообещаешь взамен… — она поджала губы, не уверенная, стоит ли задавать вопрос, который вот-вот сорвётся с уст. — Ты тут обмолвился кое-чем… Расскажешь, что такое электричество?