— Ты серьёзно станешь атаковать Путника? — негодующе уставилась на него Лейм, очевидно, не Макса планировавшая защитить, а возмутившаяся самому факту нарушения одного из непреложных правил: «Путники неприкосновенны».
— Кем бы он ни был, он посмел дерзить студенту Магической Академии Эпиркерка.
— Он же наш гость!
— Он хам, не уважающий наших традиций! — рявкнул Жан, сделав полшага к Максиму: двойное кольцо на его руке заискрилось синими всполохами, засияли символы. — Он оскорбил честь всего магического мира!
— Я только над тобой смеялся, — Путник опустил вдоль тела руки, готовясь к драке: серьёзность конфликта, в котором он оказался эпицентром, до него дошла достаточно давно, чтобы придумать тактику. Его не отпустят, заднюю давать поздно. А значит, можно говорить то, что думаешь. — Не слишком ли много чести — сравнивать себя со всей магической частью этого мира?
Неизвестно, по какой причине ему дали договорить. Может, последняя дань уважения, может, этот Жан действительно был воспитан никого не перебивать. А может, он просто потерял дар речи от чужой наглости. Впрочем, ненадолго: когда затих последний звук, голову Максима прострелила боль, с которой не сравнится ни одно похмелье и ни одна мигрень. От резкого удара, напоминающего по ощущениям раскалённое лезвие, с размаху вонзившееся в мозг, он аж присел. В череп вонзились со всех сторон сотни невидимых гвоздей, да ещё и лупанули обухом топора сверху, чтобы неповадно было — и всё это произошло так быстро и внезапно, что не оставалось шанса подготовиться. Картинка искажённого негодованием лица ботаника побледнела и потемнела, перед глазами поплыло — Макс из последних сил устоял на ногах, схватившись за волосы, будто их выдирание могло помочь избавиться от кошмарной боли. Вторая рука наощупь вцепилась в фонарный столб, иначе так бы и рухнул на колени, как того требовала местная знать.
Он не ожидал, что нападение свершится так резко, безо всякого предупреждения — он всё ещё жил по кодексу чести, придуманному на улицах родного города, и там исподтишка били только тех, кого хотели ограбить, а не тех, с которыми драка должна состояться ради выяснения отношений. Впрочем, так ли исподтишка? Его несколько раз вполне красноречиво предупредили — сейчас начнётся мясо. И мясо закономерно началось.
Всё давило и терзало, мозги прилипли к черепной коробке, в ужасе пытаясь разбежаться по тёмным углам, превратиться в жижу и вытечь из ушей — лишь бы покинуть голову и никогда в неё больше не возвращаться. Это была не просто ментальная атака — это была настоящая пытка.
И самым противным оказалось то, что он даже приблизительно не догадывался, как — и можно ли — это остановить.
Никаких навыков психологического сопротивления, никакой защиты — никакого способа отвлечься хотя бы на несколько секунд, чтобы как следует зарядить студентику в лицо кулаком или сломать ему его жалкие пальцы, протянутые вперёд и охваченные синим свечением. Макс с такой силой сжал руками голову, что со стороны могло показаться, будто он пытается пробить пальцами череп и впиться ногтями в извилины. Не исключено и то, что магия, которой его обдало, заставляла жертву действовать так
Только безысходность. И боль, долбящая сверлом в затылок и лоб, пронизывающая голову насквозь, как пуговицу.
В воображении инородным комком предстала комната соседа сверху, высокого и толстого, с нестриженными ногтями на ногах и наполовину облысевшей головой: все стены, вся мебель, пол и потолок в фантазиях Макса оказались испещрены глубокими круглыми дырами от перфоратора, так близко размещёнными друг к другу, что у любого трипофоба моментально началась бы истерика.
Боль отступила, хотя и не исчезла совсем. К собственному изумлению, теперь он мог хотя бы дышать, а не бросать все силы на выдирание собственных волос.
И хотя девушка сама просила намотать её шикарную копну каштановых волос на кулак, Путник ощутил острый приступ вины. Во-первых, потому что ручки у него были неслабые и хватать могли крепко. А во-вторых, потому что за всю прошлую неделю он ни разу о ней даже не вспомнил. Всё так стремительно развивалось, события и истории вращались вокруг него столь непривычно и жутко, что мысли тянулись только к маме и брату. А про девушку свою, с которой уже третий год встречался, он совершенно забыл, и это, по его меркам, ощущалось сродни предательству. Почти что измена.