Они вышли через самостоятельно раскрывшуюся дверь на крыльцо, и немногочисленные зрители, занявшие с утра пораньше выгодные точки наблюдения за чародейской территорией, как бы по совершенно посторонним причинам стихли. Зеваки в полглаза следили, как магистр и его подмастерье спускаются по ступенькам, огибают по тропинке фасад здания и скрываются за деревьями в той стороне, где располагалась конюшня, изображая безучастность и занятость собственными заботами. Неизвестность и подозрения разрывали душу простого народа: перемены, какими бы они ни оказались, пугали и настораживали тех, кто никак на них не мог воздействовать. А всё, что касалось так или иначе чародея с сомнительным прошлым и не менее сомнительным настоящим, разумеется, находилось далеко за пределами их сферы влияния. Когда Путники исчезли из виду, собравшиеся и вроде как таившиеся в тени ближайшего дома принялись перешёптываться.
— Думаете, долго протянет этот парень?
— Уж знамо дольше других-то.
— С чего это ты так решил?
— Он Ученик или просто помощник?
— Да какой Ученик, у него даже клейма не стоит.
— Жалко подлетка…
— Такой молодой, а уже к господину магистру прорвался?
— Какой-то абсурд.
Последняя реплика, никем толком не услышанная и никем не замеченная, принадлежала рыжеволосому парню в униформе местной магической академии — тому, которого Макс видел несколько дней назад, разговаривающим с Захарией, и тому, кого Лейм назвала Давидом.
Из всех начинающих колдунов этот красивый и статный молодой человек был самым настойчивым просителем в подмастерья: четырежды он приходил к чародею напрямую, с официальным визитом, и подолгу убеждал в том, что идеально на эту должность подходит. Во время этих визитов в качестве аргументов использовались и природное обаяние (слухи-то, как известно, не на пустом месте родятся, а на войне все средства хороши), и родственники, являвшиеся элитой столичного общества, и немаленький опыт в сотворении боевой магии всех видов и мастей, и даже оскорбляющие его честь мольбы и подкуп. Давид поставил перед собой вполне конкретную цель и с присущим ему терпением шёл к ней весь последний год: старался как можно чаще попадаться матёрому колдуну на глаза, если случалось Захарии прогуливаться рано утром или поздно вечером по улицам, не гнушался использовать любые возможности захватить хотя бы толику внимания, даже не задумываясь, насколько бьющими по самолюбию и имени семьи могут оказаться использованные приёмы. Студент знал, как важно быть «неподалёку», находиться в обозримой близости, чтобы подсознательно расположить объект к собственной персоне, дать время привыкнуть к его постоянному присутствию.
Не сработало ничего. Захария оказался не только поразительно упрямым (об этой его черте характера разве что баллады не слагали, юноша заранее готовился к нелёгкому бою), но и на редкость изобретательным: на памяти Давида, его отговоркам ещё не случалось повторяться. Банальные вроде «нет времени», «вашего опыта недостаточно» и «не стоит распыляться, сосредоточьтесь на образовании» сменялись всё более изощрёнными, сильные стороны просителя оборачивались против него так легко и изящно, словно только сам Давид и замечал за собой какие-то там эфемерные преимущества перед остальными кандидатами.
Да у него наверняка бы всё получилось. Не сегодня, возможно, и не завтра, но однажды — обязательно. Если бы не случайность, столкнувшая колдуна лицом к лицу с новым Путником.
И Давид в итоге не просто остался с носом, но ещё и вынужден был бессильно наблюдать теперь со стороны, как на его место пришёл совершенно безродный человек, появившийся в Эпиркерке без году неделя и доставивший, между прочим, немало хлопот окружающим. Человек, успевший за несколько дней сцепиться с блюстителями порядка, повздорить со студентами и ввязаться в драку, переночевать в камере… Человек, которому лично Давид бы, наверное, спичку поджечь не доверил от греха подальше. Ну, вы просто посмотрите на него, люди! Как он идёт, опустив испуганный взгляд, вжав голову в плечи, за великим колдуном! Как если бы этого идиота вели на каторгу, на пытки!