— В красном хранится овёс, в жёлтом — ячмень, в синем — пшеница. В маленьком ведре, на котором нарисован колосок, смешиваешь все три культуры в процентном соотношении два к одному к одному, наполняй ведро до краёв. Ещё раз: половина — овёс, вторая половина — ячмень и пшеница пятьдесят на пятьдесят. Кормить этой смесью Дрозда нужно вечером, после нашего ужина. Проблем возникнуть не должно. Помой топор и ножи, протри стол для разделки, бери отходы и выходи. Жду у дома.
Ледяная вода в корыте стала для Макса божественным откровением. Руки, опухшие от стресса и поднявшейся на этой почве температуры, благодарно пульсировали, пока парень смывал с ладоней и инструментов кровь. Оставшись наедине с самим собой, он какое-то время медитировал, ни о чём не думая, потом вернул топор в пень, разложил ножи в том порядке, в котором их брал, положил отрубленную голову поверх кишок…
И тогда, в пустоте и одиночестве просторной конюшни, его прорвало.
Максим не знал, почему плачет. Он даже не испытывал к козе никакого сочувствия, никакого сострадания или угрызений совести, но слёзы текли сами, ничем не обусловленные и на первый взгляд беспричинные. Он не позволял себе так плакать в присутствии матери или Стёпы, потому что «мужики не ревут», не разрешал себе пустить слезу при друзьях или Дашке, потому что стыдился проявлений слабости, даже в действительно страшных ситуациях умел стискивать зубы, а стоило попасть в этот мир — расклеился при первой же возможности. Склонившись над ведром с ярко смердящей требухой, парень закрыл руками лицо и почувствовал, что ещё немного — и разрыдается уже до настоящей истерики.
Не маленький же мальчик, казалось бы, должен понимать, что происходит с мясом, прежде чем оно попадает на прилавок в магазины. А всё равно тянуло грудь, словно душа беззвучно разрывалась от горя и скорби. Это совершенно не похоже было на Макса… Не то, что он плачет, конечно, а то, что он плачет из жалости к убитому животному. В конце концов, гибель голубей и кошек наблюдать его не смущало ни капельки, даже вызывало какое-то необъяснимое ощущение собственного превосходства. Тогда в чём причина внезапно проснувшейся гуманности — и было ли дело в гуманности вообще?
«Не живой ты, что ли?» — тихо прозвучал в памяти вопрос Каглспара.
Но легче не становилось. Чем дольше текли по щекам слёзы, чем сильнее закладывало нос, тем уничижительнее о нём отзывался внутренний голос. Возле особняка его ждёт колдун, нельзя просто взять и разреветься до соплей. Как он потом покажется в таком виде, с красными опухшими глазами, как… как девчонка? Это же просто бред какой-то — сидеть тут и оплакивать козу, склонившись над её внутренностями!
— Ты долго, — заметил чародей, когда Макс подошёл к нему, из последних сил таща в обеих руках ведро с дурно пахнущим «богатым внутренним миром». — Возникли сложности?
— Нет, Мастер, — ответил парень, стараясь не смотреть ему в глаза.
Если бы посмотрел — понял бы, что Захария его как открытую книгу читает.
— Вот здесь, — колдун указал на едва различимый зазор между тёмно-синими вертикальными досками, которыми был отделан фасад с задней части особняка. — Нажми на него — можно коленом, если руки заняты.
Максим подчинился. Что-то тихонько щёлкнуло внутри, и доски мягко отошли от стены. Со внутренней стороны кухни дверь на улицу была замаскирована, и не зная, что там есть проход, в жизни бы никто не догадался толкнуть её: швы ловко прятались за отъезжающим вместе с потайным ходом стеллажом со специями.
— Важно всегда иметь пути отступления, — ровно пояснил магистр. — А лучше — несколько. Никогда не забывай об этом, даже если абсолютно уверен в благоприятном исходе… чего бы то ни было. Рано или поздно предосторожность может спасти жизнь. Если кто-нибудь, кого не должно быть в доме, каким-то образом проникнет внутрь — беги через эту дверь в конюшню, выпусти Дрозда и удирай тропой через сосновый пролесок. Понял?
— Да, Мастер.
— Поставь ведро вот сюда и вернись за кожей.