Ученик Истока. Часть I полностью

О, как ненавидел Максим это чувство в детстве! Когда тебя вот так безапелляционно выставляют за порог «прогуляться», потому что считают, что эти разговоры «не для маленьких» и что при них тебе ни в коем случае нельзя присутствовать! Хотя это было давно, хотя после смерти отца оба брата Вороновских в одночасье стали достаточно взрослыми для обсуждений подобного рода, хотя парень уже много лет не сталкивался с жестоким «пойди погуляй», ассоциация всплыла сама собой и больно ударила по забытой микроскопической травме. Если, конечно, это вообще можно было назвать травмой — так, скорее, всюду следующее за тобой неуловимое ощущение собственной неполноценности. В детстве Макса подобные ситуации возмущали: ему казалось чудовищно несправедливым вот так делить людей на «достойных» и «недостойных» (а именно «достоинство» всплыло почему-то в его неокрепшем сознании как основная причина выгнать ребёнка с кухни и отправить играть в спальню). Он считал себя человеком достаточно вменяемым, чтобы понять обсуждаемую тему — и даже дать вполне разумные комментарии… Наверное, именно из-за них его до таких бесед и не допускали.

Теперь юноша снова почувствовал себя пятилетним мальчиком, к которому относятся со снисхождением, присущим людям более старшего возраста. Мимолётного взгляда, брошенного на профиль Давида, оказалось достаточно, чтобы стало ясно: Агнеотис его негодование разделяет.

Впрочем, было и ещё кое-что, что беспокоило Максима в эту минуту. О чём, простите, им разговаривать — и, что ещё важнее, как долго? Да, Давид принёс свои якобы искренние извинения, а Макс якобы не менее искренне спустил стычку на тормозах — казалось бы, топор войны зарыт, живите и радуйтесь, изображая дружелюбие в те (не такие уж и редкие, к сожалению) моменты, когда судьба и обстоятельства вынуждают присутствовать в обозримой близости друг от друга. Вот только даже если Давид и принёс свои извинения по-настоящему искренне, даже если он и по-настоящему раскаивался за то, что на ровном месте вспылил и обвинил в собственных неудачах другого человека, то вот молодой Путник ему этого точно так просто не забыл и не забудет. Да и кого, господи боже, он пытался обмануть? Утренний диалог едва не перетёк в старый-добрый мордобой, настолько глубоко взбудоражил обоих; поведение Агнеотиса Максим расценивал как категорически неприемлемое, а на такой тип личности, как выяснилось, и вовсе, похоже, страдал аллергией — ему теперь следовало приложить немало усилий, чтобы вести себя прилично и не отбрасывать на сомнительную репутацию «убийцы» Захарии ещё более мрачную тень «дрянного наставника».

Впрочем, и Макс был в этом практически на сто процентов уверен, рыжий школяр никакого «искреннего раскаяния», разумеется, не чувствовал. Воспитание, конечно, обязывало аристократика сгладить последствия собственной опрометчивости, но не более того, так что вряд ли в эту минуту обоим выставленным за дверь молодым людям хотелось находиться в обществе друг друга хоть сколько-нибудь. Напрашиваться Максим не стал бы принципиально: самодовольные индюки, не способные принять на себя ответственность за свои ошибки, его не прельщали…

Если бы не чёртово распоряжение колдуна.

Нервно топчась возле двери, Путник активно соображал. Пауза всё растягивалась и растягивалась, дискомфорт усиливался с каждым мигом, проведённым в молчании, но ни один из юношей не решался наполнить образовавшуюся пустоту словами, поскольку попросту не знали, с какого конца к ней подступиться — следовало ли вежливо предложить Давиду, скажем, пройтись по саду? Или посидеть на лавочке на крыльце? Поговорить о погоде или об этой его любимой Академии? Стоило ли заикаться о проклятье, запертом в браслете и едва не прикончившем мадам Ровен? Нет, об этом не стоило даже думать…

— То чудище, — храбро сразившись с одолевавшей его неловкостью, первым подал голос Агнеотис. — Конь господина магистра…

— Дрозд, — кивнул Максим, обрадовавшись, что не ему пришлось изобретать тему беседы. Однако, очевидно, простого напоминания имени могло оказаться недостаточно — на этом разговор бы и закончился, и студент вряд ли во второй раз попытается заговорить первым. Поэтому парень добавил то, за что при необходимости можно было легко зацепиться и что можно было не менее легко при желании проигнорировать: — Интересная животина.

— Интересная? — переспросил, ухватившись за подсказку, Давид и повернулся к собеседнику в пол-оборота. — Занятные у тебя понятия об интересном, Максимус.

— А что, много ты плотоядных лошадей видел, скажешь?

Студент признал справедливость этого вопроса мелкими и быстрыми кивками головы. Мимикой он управлял хорошо, поэтому ни вытянутых в задумчивости трубочкой губ, ни поджатого подбородка не показал — только брови слегка нахмурил, идеально скопировав выражение лица своего отца.

— И где господин магистр только отыскал эдакий… экземпляр.

— Он его…