— Знаю, что его не любят, — честно ответил Макс. — Что он однажды вышел из себя и… реки пересыхали, скотина умирала — и всё в таком духе.
— Значит, знаешь только неправильное, — нахмурился Михейр. — Он-то хороший, на самом деле. Просто не понимают его люди, потому что он… странный. В полном смысле этого слова. Вечно в себе был, сколько его помню, молчаливый, серьёзный…, но ответственный. Как-то у него так мозги повёрнуты… не туда, что ли. Иначе он мир видит и людей вокруг, не так, как ты или я. А всем этим историям, мол, что он зло во плоти — не верь. Очень добрый был мальчишка. Очень! А своих-то как защищал, из Триады-то…
— Расскажете мне об этой Триаде? Я уже несколько раз слышал это слово, но не совсем понимаю, что оно значит.
— Это тройка пострелят моих. Они десятков пять лет назад… в одно время в одном месте появились.
— Какими они были?
Михейр сделал несколько больших глотков.
— Да ничем особенным от других не отличались — дети как дети. Испуганные, потерянные, но добрые ребята. Всё друг дружки держались, как оленята осиротевшие. Их сначала по Дендрием гоняли, как волков — это соседнее королевство, если что, где детки-то «упали», там с Путниками разговор короткий был… на тот момент. Потом кое-как по Паберберду полгода провозили их в каких-то тюках добрые люди, скрывали от стражи чудом. А уж потом только ко мне привезли — голодных, запуганных, нервных. Я как на них посмотрел, так чуть не разрыдался.
И правда, воспоминания тех лет уже смочили старику глаза.
— Взял к себе в ученики, конечно, куда их ещё было девать? Сначала теорию им объяснил, потом к практике перешли — так, в общем-то, всегда делать надо, чтобы чего не вышло нехорошего… Но Захарка уже тогда от них отличался. Они же, детки-то, с полгода почти жили как на пороховой бочке: погони, погони, без конца — сплошная угроза для жизни, куда ни пойди. И ни оторваться, ни отбиться — только прятаться и надеяться, что удастся ещё денёк небо покоптить. Жестокая это жизнь, да и не жизнь даже толком — выживание. Такое кого угодно в зверя превратит, а то дети малые, Максим, дети! Сколько им было-то — Маринке десять, Кольке девять с половиной вроде, да Захарке едва восемь стукнуло. В таком возрасте в песочнице играть надо, на велосипеде с сачком за бабочками гоняться… А они волками по лесам да полям рыскали, в канавах спали, неделями нормально не есть могли, на одной воде дождевой и корешках держались — долго ты на дубовой коре-то протянешь, скажи?
Неприятная вырисовывалась история, тут юноша спорить бы не стал. Представив, как ему самому по прибытию в незнакомый мир приходилось бы вот так вздрагивать от каждого шороха, а потом — вспомнив, с каким радушием приняли его в той же «Звонкой монете», — Макс и вовсе приуныл.
— Жизнь их вынудила повзрослеть, и не сладкая жизнь, — продолжал вспоминать магистр Воздуха. — Маришка долго потом кошмарами мучилась, ни одного мужчину к себе не подпускала на пушечный выстрел — долго я гадал, не сделали ли уж с ней чего… Да как спросишь-то, ребёнок совсем. Боялась каждого куста, каждой тени, как бы я её ни выхаживал — долго, очень долго боялась. Колька — тот в хитрецу пошёл: и подворовывал, и обманывал, и пакостничал по мелочи, да всё исподтишка. И такой уж он ловкий был на выдумку, что даже я диву давался — где только фантазию берёт. Из любой ситуации выворачивался, сухим выходил, даже когда я уверен был, что за хвост его поймал. А Захарка стал серьёзным очень. Вечно сосредоточенный, хмурился много, всё говорил как есть — и попробуй ему что запрети. Самодурства было — на трёх взрослых хватит, никаких авторитетов не признавал, и пока свои шишки не набьёт, хрен к мнению старших прислушается. Они за ним, Марька-то с Колюшей, как ручные ходили, хотя, казалось бы, старшие должны младшего защищать, а не наоборот. И всё к нему с вопросами, мол, Захарыч, как правильно — вот так или вот так?
Михейр рассмеялся и хрюкнул.