— Мариночка под моим руководством мысли читать обучилась быстро, — продолжал рассказчик. — Я поразмыслил, что, может быть, если она этому научится и будет окружающих-то проверять, может, поймёт, что не каждый встречный человек её на суку вздёрнуть хочет. Откроется миру. И так и вышло — правда, не сразу. Она к этому ремеслу способная оказалась: так в мозги вгрызалась, что всю подноготную выскабливала, вплоть до самых ранних детских воспоминаний, о который человек и сам помнить не мог. Удивительный талант — но, признаюсь, страшновато мне стало, когда развился он до такой степени. Из-за страха много кто ума лишается и может бед натворить неосознанно, а Маришка долго боялась миру довериться, лет до шестнадцати, думаю. Слава богу, что обошлось — она всегда была разумная. Сейчас вроде как колдуньей в Эпиркерке трудится — а большего я не знаю.
Снова в его руке появилась бутылка.
— Вот Колька — этот был страте-е-ег. Не зря у него мозги работали как швейцарские часы, пока они по Дендрием бегали: он и падок был на схемы разные, и изобретал, и чего только не вытворял, на какие только ухищрения не шёл! Военное ремесло его больно интересовало: все книги по тактике ведения боя перечитал, с детства мечтал стать полководцем великим — магия ему не так была интересна, как Маринке с Захаркой. Но каков он сейчас — герой Эпиршира, как есть герой! Самому королю служит, генерал всех армий нашего королевства.
Михейр тяжело и рвано вздохнул, словно каждое слово давалось ему с неописуемым трудом.
— Сильными выросли, всех троих сильными вырастил. Коля — верховный генерал, правая рука Его Величества, считай. Марина усадьбу себе отгрохала в половину города — знамо дело, не просто так свой хлеб ест, где бы ни работала. Ближе, чем эти двое, у короля сейчас никого, наверное, нет — даже сын его, Айгольд, не так с отцом дружен, как мои ребятки. Захарка вот от них отделился только, но они и сейчас дружат, я уверен. Не бывает так, чтобы такая дружба разрушилась… Не может такого быть!
Магистр прикрыл ладонью лицо, и до Макса дошло вдруг, что старик говорит с таким жаром, потому что сам не верит в то, что говорит. Судя по его поведению, не так уж и хорошо дружат с Захарией другие двое членов Триады.
— Я тебе вот что скажу, Максимка, — отняв ладонь от лица, сказал старик. — Если друзей таких найдёшь, что за тобой на край света пойдут, никогда их не теряй. Держись за них со всей силы, потому что они и есть сила твоя настоящая. Захарка — хороший мальчик, замечательный, добрый, всем помогал всегда — а всё потерял, всех от себя разогнал, каждого против себя настроил. Теперь хорошего слова о нём добиться можно только от тех, кто его боится, да от тех, кто с ним уже долгие годы знается, кого он подпустил к себе раньше и уже не смог отпугнуть. Нельзя так жить, чтобы над твоим камнем могильным никто слова доброго не сказал, Максимка, нельзя!
И почему-то показалось в этот момент парню, что эти слова — и не слова пьянчуги даже, а будто бы предсказание, приказ, распоряжение на будущие события. Которые, чувствовал он, непременно произойдут. От этого осознания ему стало холодно.
— Ты тоже хороший мальчик, Максим, добрый, — сказал Михейр. — Вижу, что добрый. Ты ещё пока боишься, но это нормально — все боятся. Главное в свой страх с головой не нырнуть. Не дать ему тобой управлять. Захар очень сильный, очень — но боится, что людям навредит, до дрожи. Всё время, что он со мной тут прожил, боялся — и сейчас наверняка продолжает, потому-то и отворачивается ото всех, гонит от себя как можно дальше. Я, дурак старый, в этом виноват. Я ему сказал, чтобы он глаз не смыкал и не расслаблялся ни на миг, потому что сила в нём большая — и такая же опасная. Он меня, глупого, послушал, да слишком сильно послушал, видать — и теперь один совсем, а так жить нельзя, точно нельзя. Я сам один живу, потому что боялся, я знаю, о чём говорю. А ты, Максимка, не бойся. Ни его ошибок не повторяй, ни моих. Когда станешь сильным — а ты станешь, все становятся, если доживают, — живи с умом, но смело. В нас, Путниках, великий дар заложен — мы ни одним миром ограничиться не можем, настолько этот дар велик и сложен. Поэтому береги его и развивай.
Михейр замолчал. Потом пригубил из бутылки, крякнул совсем уже как-то жалко и, положив голову на руки, замолк — только плечи несколько раз дрогнули. Наблюдать эту картину Максу доводилось лишь однажды — когда пьяный Стёпка вернулся домой и рассказал, как чуть не убил человека. Он точно так же сел на кухне и заплакал, поскольку впервые за всю жизнь пришёл в ужас от того, кем являлся и на что оказался способен.
Братец своей силы не понимал. Силу свою не контролировал. И этот Захария, кем бы он ни был, очень похож на Стёпу.