— «Захарыч», представляешь? Младшего своего Захарычем звали… Хотя их понять можно было, он действительно был именно… Захарыч. С большой такой буквы… — ещё несколько глотков вина исчезло в глотке магистра. — Он им всё объяснял, что знал, а если не знал — то только тогда посылал ко мне. И правильно же объяснял-то, засранец! Добрый мальчонка был, но беспокойный. Дёргался, если кто рядом крикнет — да что там, даже если громко скажет что, — и всегда ходил с оружием… Их же по всему Дендрием травили, Максим, не представляешь, какая охота тогда была на Путников. Это было страшное время, жуткое! Пришельцев из нашего мира как собак последних жгли прямо в домах вместе с семьями, которые их приютили — вообрази себе! А тут сразу трое, да ещё дети совсем, ничего не умеют — все думали, что это хорошая добыча, лёгкая, прибыльная. Тогда наёмники за головы Путников такие деньги колотили, такой был бизнес — наши девяностые отдыхают. Хорошо, что сейчас такого нет, хорошо… Хотя в некоторых глубинках, от цивилизации далёких, нас ещё в пищу-то употребляют, будь уверен. Так что с тракта советую не сворачивать, Максимка. На тракте умные люди живут, прогрессивные, а вот дальше — там темень тёмная.
Чем больше Максим слушал, тем меньше понимал. Конечно, кое-что на свои места вставало, но основная мысль, которая у пьяного Михейра растекалась, не зная берегов, охватывала слишком большой пласт информации, чтобы успеть его осмыслить.
— Ты слушаешь ещё? — трясущимся голосом поинтересовался старик.
— Да, конечно, — кивнул Макс. — Так что с Триадой-то? Они чем-то известны, надо думать?
— Как же — известны, разумеется. И талантом, и деяниями. Захарка, ещё когда до меня не добрался, научился касанием руки вещи поджигать. Представляешь? Без теории, без наставника! А это, я тебе скажу, сильный дар должен быть, чтобы без теории-то, на одних только воле да страхе такому научиться. Когда они от облав сбегали, пару-то раз точно спасались только по той причине, что он вот так вот умел, иначе не добрались до безопасности да так и сгинули где-нибудь…
Он рвано вздохнул, сдерживая слёзы.
— Хорошие мои, такие добрые были, как оленята друг к другу жались всё время… Но Марька-то потом долго говорила, что ей кошмары снятся, будто Захар её заживо жжёт. Я ей пытался объяснить, конечно, мол, Мариночка, солнышко моё, глупости всё это, он тебя в жизни не обидит, он тебя любит. И она это знала, конечно, не могла не знать, и тоже его любила очень… Но спать с ним в одной комнате не могла, кошмары совсем замучили… И Коленька тоже говорил, будто ему снятся ужасы всякие, где Захар с огнём шалит. Так и пришлось их в другую комнату отселить. Представляешь, какая у него силища была? Я-то сразу понял, что это не дети просто так боятся, что это сила его во сне из-под контроля выходит и на мозги им капает. Сразу понял. Да только… Что уж там сделать-то было? Не убеждать же их, что это они неправы, когда им страшно…
— Когда они подрастать начали, у него это сильнее проявлялось, почти с каждым днём сильнее. Встанет он с кроватки-то, оденется, а в глазах пламя полыхает со сна. Пару раз, помню, спускался он во двор на тренировку, а волосы опалены. Я ему пытался объяснить, что это просто сны — ему же всё время снилось, как на них охотятся головорезы, как он им глаза выжигает… Он поэтому-то, наверное, и ходил такой сосредоточенный: сам боялся, что из себя выйдет и дел натворит. Пытался сдерживаться, все чувства свои закрыл, чтобы только не сорваться на кого-нибудь и непоправимого не наделать. Сложно им было, бедным, ох сложно… Попасть в чужой мир в таком юном возрасте, стать объектами охоты, прятаться ото всех, не доверять никому… Такие они были дружные, Максимка, не представляешь. Кто-нибудь что-нибудь не так сделает — все вместе признаются и вместе наказание отрабатывают. Вместе, говорят, веселее. Такие дружные… Помочь ему пытались, но куда им помочь-то ему? Захарка сам был как факел — и для них путеводной звездой, и по магии пламенем управлял, а пламя-то очень неспокойная стихия, в ней такой самоконтроль должен быть! Он же буквально горел у меня на глазах, истлевал день за днём!
Глаза рассказчика заблестели. Растроганное воспоминаниями пьяное сердце готово было расплакаться. Пьянел он непозволительно быстро — видимо, не просыхал со вчерашнего вечера. А может, и того дольше. Но, как бы то ни было, говорил ещё членораздельно, а значит, сохранялась возможность слушать.