Макс не торопил, хотя язык и чесался. Очевидно, Камир хотел о чём-то спросить — или, вернее, попросить, — но никак не мог собраться с духом. И помня, каким жутким может быть Захария даже в хорошем настроении и как страшно, должно быть, местным просить его о помощи, парень проникся к бедолаге сочувствием. Наверняка, пообщавшись (или просто пересёкшись разок) с чернокнижником, они теперь думали, что все Путники… такие вот.
— Но, может статься, у вас, господин, есть минутка-другая?
— Думаю, найду, — кивнул он, мысленно самому себе дав затрещину: не знает же даже, на что соглашается! — Смотря на что.
— У нас здесь, стал быть, зараза ходит, — крестьянин рвано махнул рукой, желая указать в каком-то одному ему известном направлении, но движение от нервозности получилось слишком неопределённым и больше напомнило агонию раздавленного насекомого, дёрнувшего лапкой. — И господин магистр за тем как раз-таки и прибыл, заразу енту вывесть. Токмо… стал быть, он токмо скотину излечит?
— Если честно, я о договорённостях Мастера с вашим хозяином не в курсе, — ответил Максим, приподняв напряжённо плечи. — А под этим вашим «токмо» вы что подразумеваете? У вас… помимо животных кто-то болеет?
Камир раздул ноздри и опустил голову. За полами соломенной шляпы выражение его лица было не рассмотреть, но вибрация чужих эмоций отчётливо дала парню понять: это страх.
Мужик молчал. Опустив плечи и сомкнув руки в замок за спиной, он напоминал провинившегося школьника в кабинете директора, для полноты образа не хватало разве что расплакаться. Вибрация страха усилилась, проникая Максу прямиком в грудную клетку и угрожающе надавливая на сердце — не самое приятное ощущение удивительным образом опустошало голову от мыслей.
— Камир?
— Помогите, господин, — он поднял лицо, влажное и блестящее: дорожки слёз чертили грязные щёки, смывая с грубой потрескавшейся кожи дорожную пыль. — Не станет господин магистр силы свои тратить без платы, хозяин не станет платить, но ежели не подсобить, помрёт девка, молодая совсем…
Хотелось потребовать подробного рассказа, но посыл был ясен и без деталей: мастер Оскар пригласил Захарию вылечить скот, а не крестьян, и, судя по отчаянному взгляду Камира, тратить средства на работников не собирался, о чём любезно им и сообщил.
— Помрёт она без помощи, господин, — спрятать слёзы мужик и не пытался. Очевидно, девица, кем бы она ни являлась, была его сердцу очень дорога. — Поначалу-то токмо шаталася, мы думали, занемогла. Опосля проведали, что понесла. А второго часу вконец слегла: горит вся, в себя не приходит, сама на себя выворачивает, бельма закатывает, язык кусает, кровит. Мы своими силами подсобить пытались, воду чистую носили, спиртом тёрли, да куда нам, ежели ни лекаря нету, ни повитухи подсобить не в силах… Помогите, господин, некого больше о помощи просить! Скокмо велите — мы стокмо уплотим, да токмо не прямо-таки сейчас, накопить надобно!
Лукавством будет сказать, что Макс не готовился внутренне к подобным ситуациям. В те короткие умопомрачительные часы, когда он мнил себя могущественным магом, изничтожившим Падальщиков силой мысли (и страхом смерти), он также воображал себя и рыцарем в сияющих доспехах — тем самым, который спасает деревни девиц и полчища детей и сеет мир везде, куда ступает его благословенная нога. Ему правда хотелось помочь — он чувствовал эту потребность всем телом, вот только его мечты о собственном величии мало соприкасались с реальностью, куда менее радужной и куда более сложной.
Парень ждал, что однажды этот момент наступит. Вот только он надеялся, что будет уже хоть на что-нибудь к этому моменту способен.
— Камир…
— Молю, господин, спасите!
И мужик сделал именно то, чего Макс сейчас больше всего боялся. Упал на колени.
— Прошу, господин, молю! Мы уплотим всё до медяка!..
— О господи боже, встаньте живо!..
Растерянный и понятия не имеющий, что в такой ситуации делать, парень бросился поднимать крестьянина на ноги, забыв про боль в пояснице и ломоту в плечах, словно от положения мужика в пространстве что-то зависело. Крепко схватив за жилистые предплечья, Максим потянул было наверх: Камир же, борясь, ещё сильнее припал к земле. Поразительным оказалось то, насколько в его на первый взгляд тщедушном теле оказалось много физической силы — рыдая, он наотрез отказывался вставать и только бормотал мольбы, превращая печальную ситуацию в пугающе-абсурдную.
— Прекратите сейчас же… вы же взрослый мужик, ну!